нечего, форма рваная, ни снабжения, ни хрена.
Помню, приехал я тогда в штаб на совещание. Слушал их – и не выдержал. Встал и начальнику прямо в лицо всё высказал: и про воровство, и про бардак. Развернулся и ушёл. Мы же добровольцы, нам никто присягу не читал. С пацанами вышли на трассу, поймали маршрутку, доехали до Донецка. Там и попали в «Спарту».
Переоделись, экипировались, вооружились. Собрали своё подразделение. Мотор[15] дал добро – и мы начали работать.
Впереди стояло наступление на терминал Донецкого аэропорта. В те дни казалось, что весь Донбасс держит дыхание – ждёт, когда мы наконец пойдём на штурм. У меня своя группа была, разведка, сапёры, как правильно назвать – не знаю. Мы и минировали, и наблюдали, и в штурм шли, когда прижимало. Ополчение, оно и есть – кто умел и мог, тот и делал. Я командовал этой маленькой группой, но у нас над всеми был Матео, командир, позывной такой.
Подготовка к штурму шла быстро. На базе стоял «Урал», на боку краской жёлтой было выведено «Мотороловцы» – так мы тогда и жили, война вперемешку с анекдотом. Работали Раф, Алекс, Окунь, Кощей.
Я помню, как ребята из моей группы собирали «урку»[16] – самодельный реактивный снаряд. Первый пуск вроде бы удался: ракета улетела, но подрыва не случилось. Взрыватель вылетел на рывке, зажигательные трубки вылетели. Все только переглянулись, мат-перемат – и сразу решение: собирать вторую. Когда вторую «урку» подорвали, удар был такой силы, что стекло посыпалось из окон, а «укры» – нам потом ребята со старого терминала рассказывали, мы сами не видели – вылетали оттуда, как чёртики из табакерки. Мы стояли на дистанции, и даже оттуда чувствовалось – землю качнуло, будто молотом.
Бетонный гроб
А потом пошёл сам штурм. Впереди шли Барон, Патрик, Голд со своей группой – они брали терминал. Мы – разведка – шли чуть сбоку, держали связь, отмечали огневые точки, сапёры тащили колбасу со взрывчаткой, чтоб пробивать проходы. Ночью там, в этом бетонном аду, всё было перемешано: грохот, дым, крики, треск стекла, запах пороха. Мы продвигались медленно. Украинцы сидели плотно, работали грамотно: пулемёты, снайперы. Но и наши не уступали. Штурм пошёл всерьёз.
Когда в новый терминал встали, Барон и ещё компания ребят – они тогда вывесили флаг на терминале. Я не знаю его судьбу, где он сейчас находится, Патрик и Голд погибли. А всех остальных уже не вспомню, много было позывных. Но вот Барона и Патрика я лично знал – обалденные были ребята.
Терминал вообще – это бетонный гроб. Коробка, где каждый этаж был отдельной войной. Мы заняли первый и четвёртый, а второй и третий держали хохлы. Получился бутерброд: мы снизу и сверху, они – в середине.
Поначалу пытались штурмовать второй этаж. Несколько штурмовых групп заходили с лестничного марша. Патрика там снайперша сняла. Лежал он, не двигаясь, только кровь темнела под ним. Они с пацаном вдвоём, короче, остались за колонной, спрятались. И он сказал пацану кинуть назад гранату – и рывком к своим. В момент взрыва тот уходит, а Патрик остается лежать. Потом Голд заходил и вытаскивал Патрика. Голд погиб, и Патрика вытащили, и Голда вытащили.
Мы ещё тогда поняли: терминал никому живым не дастся. Хохлы попытались зайти во второй этаж терминала, короче, ну и всё. А мы взрывали, бурили дыры, короче, до 17-го числа.
Бурили перекрытия, а на нас скидывали гранаты. Представь бутылку – вот так и выглядело. Мы сверху спускали взрывчатку на проводах от оторванной электрики, либо мешки, либо ящики – закидывали прямо на головы хохлам. Они то же самое делали вниз – мешки, гранаты, самопалы, со второго этажа на первый. Заливали нас сверху солярой, бензином, поджигали.
Каждый день – дым, копоть, крики, взрывы. Ты стоишь в бетонной клетке, а под ногами стекло, арматура, осколки, гильзы. Ночью не спишь – слушаешь, как они сверху бурят. Утром мы бурим уже им. Слой за слоем, бетон за бетоном. И вот где-то по 17-е число мы так и жили – бурили, подрывали, закидывали. Иногда думаешь: «Ну, всё, конец». Потом снова находишь в себе силы.
Почему Моторола решил терминал взрывать? Да хрен его знает. История умалчивает, как говорится. Но я для себя понял одно: сидеть и бодаться там позиционно – это только терять людей. Каждый день – «двухсотые», «трёхсотые»[17], каждый коридор – как мясорубка. Сколько можно? В итоге приняли решение: проще его въебать к чёртовой матери. И это было правильно. Потому что дальше играть в эту перестрелку смысла не было. Там укров сидело больше, чем нас.
Не совру – человек сто минимум мы там под завалами оставили. Да, звучит жёстко. Но это война. И лучше уж один взрыв, чем месяц гнили и крови по этажам. А мы своё сделали. Шестнадцать живых оттуда вывели – и для тех условий это был результат. Хорошо ещё, что мы сразу заняли четвёртый этаж. Это решило многое. Оттуда и держали, и работали. В принципе, да, решение было тяжёлое. Но в тот момент оно спасло нам жизни. Иначе бы так и продолжали каждый день хоронить своих.
Пункт обмена валют
Спал я тогда на столе – смешно, да, но там, в новом терминале, был этот, пункт обмена валют. Стекло треснутое, щитки с курсами где-то под потолком, буквы висят кривые. Стол узкий, пластиковая кромка отломана, но сухо и без осколков – значит мой. Снял разгруз, автомат под локоть, каску на живот и вырубился. Дышать было тяжело уже тогда – солярой тянуло сверху, жжёной проводкой, штукатурка пахла как мокрый гипс, но усталость победила.
Проснулся не от выстрелов – от рывка. Кто-то хватает за сапог, дёргает. Сквозь ватный сон слышу шёпот с матом:
– Вставай, блядь! Дым пойдёт сейчас! Вставай, давай, давай!
– Чё… – кашель перехватывает горло, во рту гарь, как будто пепел пожевал.
Это Раф. Узнал по голосу. Он меня уже на пол стаскивает, плечо подставляет, и я только тут понимаю – не «пойдёт», а уже пошёл. Дым лезет из-под потолочной панели, как чёрная медуза, раздувается и
