свисает клочьями. Где-то сверху плеснули и подожгли – «залили и подожгли», как мы сами делали им днём раньше. Потом всё было зеркально. Бутылка, говорю же: мы сверху – им вниз, они сверху – нам вниз.
– Быстро, – Раф давит на мои лопатки, – маску намочи!
Глаза режет так, что хочется их выкрутить пальцами. В проходе уже рычат ребята, кто-то орёт: «Влево, влево по стене, не отходить!»
Мы ползём. Не бежим – ползём. Стоять нельзя: наверху уже хлопает, и огонь идёт волнами по потолку. Панели вспыхивают и с шипением гаснут, как будто кто-то там наверху дёргает невидимый кран. Раф меня тянет за бронеплиту, как за чемодан. Я по пути умудряюсь автоматом в стол удариться, и он с пластиковым скрипом переворачивается плашмя, – вот там я минуту назад и спал.
У лестницы нас встречает Алекс. Глаза красные, на щеке копоть, на шее кабель как шарф. Он кричит, что проход забило рамами, «держим правый проём», и сам между косяками вжимается, стрекочет короткими. Сверху в ответ – граната, классическая, с металлическим кашлем. Мы падаем. Осколки бьют по плитке, как горох по жестянке.
Раф не отпускает. Я уже сам цепляюсь, втягиваю воздух через мокрую тряпку маленькими порциями, иначе рвота. Голова гудит, грудь скребёт изнутри. В какой-то момент всё сужается в тонкую щель: тёмный проём, белая кромка дыма, рука Рафа. Только это и есть.
Мы выскакиваем в коридор, где снаружи, у панорамных окон, когда-то сидели пассажиры. Теперь там матрасы, мешки, бруствер – просто ткань и пластик, скукоженные от огня. Раф садится рядом, спиной к бетону, рывком стаскивает с меня каску.
– Ты сколько там лежал? – спрашивает.
– Да хер его знает, – говорю честно. – На стол лёг на пять минут.
– Пять минут в аду тянутся как пять часов, – хмыкает. – Ничего, выкарабкались.
Я киваю и упираюсь затылком в холодный бетон. Вспоминается Патрик – как он остался там, на колонне, и Голд, который пошёл за ним и не вернулся. Вспоминается жёлтая краска на борту «Урала», смешная и гордая надпись «Мотороловцы». И от этого почему-то становится легче – значит, мы всё ещё «мы», не растворились в копоти.
Крещение
Ночь на Крещение выдалась тихая. Мы сидели на четвёртом этаже, ждали ротацию.
Должны были менять нас днём, 19-го числа, и все только об этом и думали: вот ещё немного – и поедем на Кальмиус. Кальмиус – речка в Донецке, там как раз по обычаю можно будет в прорубь залезть.
А Раф, короче, он азербайджанец, ещё совсем пацан, а я вообще неверующий. То есть как бы и не христианской веры, и как бы не то чтобы там атеист. Я говорю: «Ну, просто, бля, я на Крещение всегда купаюсь». Он такой: «Ну да, заебись, я бы тоже искупался». Я ржал:
– Ты, азербайджанец, куда купаться?
– Так ты ж неверующий?
– Да похуй, зато отдохнём хоть ночь в буферной зоне.
Перекидывались словами, сменяли друг друга по часу на дежурстве. Я час отсидел, передал Рафу, потом скрутился клубком в углу. Холод пробирал до костей, бушлат ватный, старая «флора»[18], штаны ватные – всё равно мороз. Уснул, как в яму провалился. И снится мне сон: где-то рядом гусеницы лязгают, дизель гудит. Я дёрнулся, глаза открыл – а звук не во сне. Реально техника идёт. Смотрю – все спят. Пинаю Рафа:
– Ты охуел? Чё спишь?
Он подскочил, глаза протёр:
– Я смену передал. Третьему номеру.
Часы глянул – три ночи. По расписанию действительно не его очередь. Не его косяк. Я его зря обматерил. Но звук всё ближе – дизель не тяжёлый, не танковый, скорее, МТЛБ[19] или БМП[20]. Северо-западный угол терминала – именно там укры постоянно врывались, ротации делали туда.
Я схватил две «монки»[21] –сотки: одна круглая, одна большая, такая, ну, как параллелепипеды согнутые, как брусок. И пополз к углу. Сердце в горле, пальцы деревянные. И в момент как раз, когда эта бээмпэшка залетала в терминал, я одну поджигаю, чтобы трубку поджечь. Зажигалка факельная, короткий огнепроводный шнур. Чиркаю – а он не загорается. Второй раз – вспышка. В этот момент меня, видать, пока я там тыркался, спалили тепловизором.
Первая «монка» успела пойти. Потом вторую зажёг. Кинул вниз, под самую БМП. Там, метров пятнадцать глубины, первый этаж наполовину под землёй. Внизу укры завизжали, будто их кипятком облили. В этот же миг рядом бахнуло так, что у меня мир вспыхнул белым светом.
До сих пор не знаю, чем именно меня накрыли – РПГ, мина, снаряд. Всё слилось. Боль в ноге такая адская, просто пиздец. Я заорал, тут Раф с ещё одним подскочили, схватили меня волоком. Ору, а они мне рот зажимают, тащат через завалы. Ремень с автомата лопнул, кусок в руках остался. Бросил его. И только одно в памяти – вспышка, гул в ушах, ни хрена не слышу, только свой крик. А потом темнота и чужие руки, которые не дают провалиться.
Раф тащил меня волоком, как мешок. В глубине четвёртого этажа сидел Виргиль, командир роты в «Спарте», он мне обезбол вколол. И пассатижами из ноги кусок железа вытащил.
Из штанины у меня торчал осколок, сантиметров пять, точно. Прямо сквозь ткань, как гвоздь вбили. Виргиль хмыкнул: «Терпи. Видишь мультитул?» – И вытащил свой новенький, блестящий «Leatherman». Практически игрушечный. И этим мультитулом, как пассатижами, ухватил железяку и дёрнул.
Я заорал, думал, лопну. Всё заволокло красным. В голове только одно: «Терпи, терпи, только не отключайся». Железо вышло, в ноге осталась дыра – с пачку сигарет. Горячая, пульсирующая, вся пропитанная кровью. «Всё, – сказал Виргиль спокойно. – Будешь жить».
Потом меня повели вниз по лестнице. Я прыгал на одной ноге: обезболили, но толку мало – в глазах плыло, стены дышали. Я будто в тумане шёл. Потом мне ещё кто-то чего-то уколол.
С терминала меня на БТР–80 вывезли – на «восьмидесятке», на Буцефале. Дотащили до «девятки». Там ждала бронированная «Нива», за рулём, Конь, а рядом с ним – Мышка, наша медичка. Очнулся уже в Донецке, на базе, в больничке. Я лежал, а пацаны из моей группы всё ещё там, в терминале, продолжали долбиться, бурить, закидывать, штурмовать. А я –
