вся эта пушнинная река (по некоторым сведениям, в Мангазее продавали до 85 тысяч соболей в год!) протекала мимо казны. Мало того, привлеченные запахом наживы, европейские стратеги принялись строить захватнические планы. Так, например, некий Генрих Штаден сочинил план завоевания с севера всей России, уверяя, что для этого понадобится всего 200 кораблей и несколько десятков тысяч солдат. Аналогичный проект был и у небезызвестного англичанина Томаса Чемберлена. Так что уже в 1619 году царским указом морской ход в Мангазею был запрещен, все грузы пошли через Тобольск. А Мангазею буквально «снесли», в приказном порядке основав Новую Мангазею (позднее переименованную в Туруханск). И остались от времен «собольей лихорадки» только отрывочные рассказы да ненецкие предания о Тагаревы хард – «Разломанном городе»…
Плавание по Обской губе оказалось непростым. Дни стояли на удивление жаркие, но вода оставалась холодной и даже поутру замерзала в ведрах. Берег все не кончался. Овцын вел шканечный журнал:
«Июля, 15 дня, – Воздух теплой и туман. Глубина воды от 3-х с половиной до 3-х сажен. Воды в судне дюйм. Командировали от нас ялбот на берег, и ввелено им от нас пойти на берег к тому месту, где видно дым. Ежели сыщутся самоеды то от них 2-х человек привести на судно или уведомиться от них что как далеко впереди от нас натуральный лед и не знают ли чего от посланных от нас на левый берег и правый берег камвоях; а обид им, самоедам, не чинить но поступать ласкою…»
Вообще на протяжении всей экспедиции Беринг требовал уважительного и доброжелательного отношения к местным жителям. Таковы же были инструкции Адмиралтейств-коллегии. Однако, как мы увидим, ситуация «на местах» часто зависела и от характера командира, и от степени враждебности местных, и от разных случайных обстоятельств.
Ненцы сообщили, что до устья еще дней десять пути, но лед в этих местах устанавливается уже в августе. Надо было спешить. В незнакомых местах несколько раз садились на мель – несмотря на размеры великой реки, каждое половодье забивало ее громадным количеством ила и плавуна. У обоих якорей при попытках сняться с мели оторвало лапы. Шли медленно, нанося на карту плоские, еле заметные в тумане берега, благо полярный день позволял видеть далеко в любое время суток. Впрочем, полчища гнуса (кто бывал в это время в Сибири, тот знает) делали любые вылазки на сушу практически невыносимыми – только на середине реки и можно было немного отдохнуть, пока обдувает холодный северный ветер. Очень скоро погода начала портиться. Во время сильного шторма дубель-шлюпка лишилась руля. Лишь 31 июля отряд зашел в устье Таза, картографировал побережье Тазовской губы и установил маяк.
В начале августа стало быстро холодать, повалил снег. Холодная вода на глазах смерзалась в шугу, плоские заснеженные берега сливались с леденеющей водой, затрудняя всякую ориентацию в этом бесконечном белом безмолвном царстве. 5 августа сделали замер долготы и широты – оказалось, заплыли аж за 70 градус северной широты, а моря все не было… Дальнейшее продвижение во льдах на поврежденном судне со сломанным рулем было верхом безрассудства, к тому же нужно было учитывать немалый риск обессилеть и вмерзнуть в лед на обратном пути против течения. А зимовать здесь – в лютый мороз, без привычных лесов, дающих древесину на жилье и обогрев – верная смерть. Так что Овцын скрепя сердце собрал консилиум, как заведено было Морским уставом в таких случаях. В результате решили вернуться. Однако, не желая вот так сдаваться, Овцын отправил группу Стерлегова и Выходцева на ялботе для описания Обской губы. Опасения командира оказались не напрасны: оставленный ялбот был раздавлен льдами и затонул, о чем Овцын узнал весьма нескоро.
На обратном пути на юг на «Тоболе» поставили оба паруса и гребли изо всех сил, стараясь опередить быстро надвигающиеся холода. Судно шло тяжело, бока его были ободраны льдинами, в трюме открылась течь. По замерзающей буквально прямо за кормой реке 4 сентября «Тобол» вернулся в Обдорск. До крепких морозов еле успели поставить четыре избы – можно сказать, городок увеличился вдвое…
Всю зиму и весну 1735 года команда готовилась к новому походу. «Тобол» получил серьезные повреждения. Его требовалось заново осмолить, проконопатить, заделать пробоины, укрепить – теперь Овцын и его команда гораздо лучше понимали, какая опасная и трудная задача перед ними стоит. Один из отрядов благополучно вернулся, а вот ялбот Овцын долго еще высматривал на берегу. Река давно стала, но, может, кораблик не дотянул до Обдорска и вот-вот на горизонте покажется вереница людей, бредущих по льду? Он уже почти потерял надежду на возвращение Выходцева и Стерлегова, как вдруг те появились откуда не ждали – из тундры на оленьих упряжках примчались ненцы и привезли исхудавших, измученных путешественников. От них Овцын и узнал, что ялбот буквально через несколько дней плавания попал в торосовое поле и его раздавило льдом, как скорлупку. Едва сумев вытащить запас продовольствия и оружие, команда с трудом пробивалась к югу. Им повезло встретить кочующих ненцев, иначе не добрели бы, сгинули…
Обдорск того времени был совершеннейшим захолустьем, новости сюда не доходили. Запас провианта и снаряжения так и застрял в Тобольске. Нужно было ехать в Березов – хлопотать, писать письма, гнуть спину, чтобы обеспечить своих людей. Оставив команду, Овцын на самоедских нартах едет в Березов, где узнает, что зря тратил силы и время на маяки для Двинско-Обского отряда – те из Архангельска дошли только до Пустозерска, где и зазимовали. Овцын отправляет к ним двух казаков с проводниками-ненцами, чтобы передать товарищам свежие карты Обской губы, указать маяки и склады с продовольствием (отметим, что путешествие в Пустозерск на оленьих упряжках заполярной зимой никого не смущало). Да и ненцы рассказали, что «приходило из Пустозера назад тому лет двадцеть торговое судно, а при том де был из нас самоедин Адамосюпроев, роду сейзинчей с товарищи, который и ныне жив». Видать, сохранились еще предания о златокипящей Мангазее, и находились отчаянные головы, готовые рискнуть всем ради хорошего барыша…
Бесконечно тянулась долгая полярная ночь. Тьма, холод, завывание ледяного ветра и сводящий с ума заунывный вой березовских собак, о которых красочно написал Василий Зуев:
«Каждой день небывалым там людям наведут чрезвычайную скуку своим воем, которым по всему городу раздается таким образом: сойдутся собаки три или более, перво подерутся, потом начнут выть, что услыша прочие собаки то ж подымут; и так во всем городе сделается такой вой, что из конца в конец переходит, будто караульные перекливаются, крича: С Богом! Ночь начинаем!» Но нескор конец березовской ночи…
Кто бы мог представить, что такое
