Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

заботами правительства о его благосостоянии, о его просвещении и культурном прогрессе; принимаются ли правительством меры уравнять Сибирь с другими областями империи в несении государственного бремени, или правительство относится к нуждам Сибири небрежно, или, может быть, даже оно преследует такую же политику по отношению к своей колонии, как другие европейские метрополии, политику несправедливую, ко благу только метрополии и в ущерб колонии. <…>

Правда, в течение этих трех лет, когда мы прислушивались к русской публицистике и старались подготовить себя к будущей деятельности на родине, наша ответственная оригинальная работа не проявлялась; мы только наметили, что должно нас интересовать, какие вопросы.

И к отъезду нашему из Петербурга главные местные сибирские вопросы были уже намечены, т. е.: 1) Ссылка в Сибирь. 2) Экономическое иго Москвы над Сибирью и 3) Отлив учащейся молодежи из Сибири к столице. Мы сознавали, что над Сибирью тяготеет три зла: деморализация ее населения как в верхних, так и в нижних слоях, вносимая в край ссылаемыми социальными отбросами Европейской России; подчиненность сибирских экономических интересов интересам московского мануфактурного района и отсутствие местной интеллигенции, могущей встать на защиту интересов обездоленной родины.

Конечно, не был забыт и вопрос о сибирских инородцах. <…>

Что касается до пятого сибирского вопроса, переселенческого, то он в наших умах тогда совершенно не возникал или, вернее, возникал, но не в том виде, как он развернулся впоследствии. Теперь на сибиряков легла обязанность защищать земли старожилов от захвата их переселенцами; они должны стараться сдерживать неумеренный наплыв переселенцев, если он где-нибудь местами проявлялся. Тогда же, напротив, мы жаловались на редкость населения Сибири и желали со стороны правительства поощрительных мер к ее колонизации.

Все эти вопросы были тогда только в зародышевом состоянии. Правда, вопрос о ссылке возник в наших умах еще в Сибири, но в Петербурге мы ничего не прибавили к его обсуждению; для этого нужно было вернуться на родину и столкнуться с реальными фактами ее жизни. Разрешением второго вопроса, об отливе из страны молодых сил, было открытие сибирского университета; с мыслью об университете носился уже Щукин до нашего приезда с Ядринцевым, но скорее из платонической любви к просвещению вообще, чем вследствие знания духовной обездоленности края. Яркая картина этой обездоленности старым сибирякам едва ли представлялась. Наконец вопрос об экономических потерях Сибири, вследствие обречения ее служить сырьевым рынком для мануфактурного рынка империи, заинтересовал нас только в Петебурге.

Все эти наши размышления о местных делах происходили в рамках общего влияния русской прессы, в которой в то время обнаружились два направления, выразившиеся в двух журналах: «Современнике» и «Русском Слове».

В рамках одного направления перед нами прошли Чернышевский, Добролюбов[147] и Антонович[148].

В рамках другого – Писарев[149], Зайцев[150] и другие. Ядринцев и мы были противниками «писаревщины». Направление «Современника» казалось нам более здоровым; мы думали, что если бы мы вошли в редакцию этого журнала с изложением своих чувств и идей, то в редакции «Современника» к нам отнеслись бы с большею благосклонностью, чем в редакции, пропагандировавшей писаревские идеи.

Глава 6

Возвращение. «Многим я казался пугалом»

«Важнейшим же практическим делом мы намечали основание сибирского патриотического органа печати. Как приступать к исполнению нашей заветной мечты, мы пока не знали».

На восток

Одновременно поехал в Сибирь и мой друг Федор Николаевич Усов, казачий офицер, слушавший лекции в военной академии; он начал было сдавать окончательные экзамены, но потерпел маленькую неудачу и смалодушничал. Мы сели в один вагон и от Нижнего до Омска проехали в одном экипаже. Через полгода после меня оставил Петербург и Ядринцев и приехал в Омск.

Почти в одно время с ним поехал в Сибирь и Шашков, а года через два очутился в Сибири (в Тобольской губернии) и Наумов. Таким образом, почти в одно и то же время весь наш сибирский кружок переместился на восток.

Мы ехали на родину, окрыленные надеждами, горя нетерпением поскорее засесть за культурную работу. Мы мечтали, что будем устраивать публичные библиотеки, читать публичные лекции; собирать пожертвования для вспомоществования молодым сибирякам, учащимся в столицах, совершать ученые поездки по родине и собирать коллекции, наконец, писать в местных газетах о нуждах Сибири.

Счастливое тогда было время. То была весна русской жизни <…> весна шестидесятых годов обвеяна надеждами. Тогда реформы следовали одна за другой; одна реформа опубликована, а в печати уже намечается другая, а за ней и третья и четвертая; целая перспектива реформ. И общество было уверено, что эти обещания не обман, потому что, действительно, реформы следовали за реформами. Общество было настроено празднично, и даже голос оппозиции, в лице Герцена, звучал доверием и оптимизмом. <…>

Весна шестидесятых годов была настоящая весна; то была пасхальная неделя. Царские врата раскрыты настежь, пение клиросов ликующее, лица молящихся веселые.

Летучие мыши, которые боятся света, скрылись и так глубоко запрятались в щели, что, даже близко проходя мимо их логовищ, не слышишь их специфического противного запаха. В воздухе чисто и благоуханно, на душе отрадно, и прежде всего отрадно потому, что в ней затихли враждебные чувства к политическим противникам.

Затихла обязательная для честного гражданина злоба против «тупой морды», стоящей «поперек прогресса», которая так бесила Щедрина. <…>

За три, четыре года пребывания в Петербурге мы, молодые сибиряки, наметили некоторые пункты нашей будущей деятельности в Сибири. В теоретической части нашей программы на первый план поставили вопрос об отмене ссылки в Сибирь, казавшийся нам таким же основным вопросом для Сибири, каким для Европейской России был вопрос об отмене крепостного права. Важнейшим же практическим делом мы намечали основание сибирского патриотического органа печати. Как приступать к исполнению нашей заветной мечты, мы пока не знали. Обстоятельства поставили мне задачу – ученую поездку на китайскую границу киргизской степи, и сибирские вопросы пришлось отложить. <…>

«Хорунжему Александру Дмитриевичу Шайтанову. [151]

31 апреля 1863 г., Омск.

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

Не покидайте своими чувствами нашей родины – Сибири. Возвратиться и стать в ряды ее патриотов да будет Вашей неотразимой мечтой. Не слишком мечтайте о научных целях, о том, чтобы самому произвести переворот в науке или хоть пополнить пробелы ее. На это есть немцы, перевернут и пополнят без нас. Переворот умов (в Сибири) и пополнение пустоты в (сибирских) головах – вот роль, нам предстоящая. А потому рядом с изучением материализма изучайте социальные доктрины и занимайтесь чтением исторических и публицистических сочинений, изучайте