Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

законы революции и реакции и политических переворотов, клонящихся как к объединению народностей, так и к сепаратизму, и главное при этом чтении – приравнение ко всему прочитанному судеб нашей родины – Сибири. Тогда чтение Ваше будет плодотворно и создаст из Вас красного сепаратиста, что нашему патриотическому сердцу доставит истинное наслаждение. Ваш Г. П.»

Вдоль границы

<…> Я пошел к П. П. Семенову, сказал ему, что уезжаю в Сибирь, и прошу его дать мне письмо к генерал-губернатору Западной Сибири Дюгамелю, не с просьбой устроить меня на место, а только к его сведению, что в управляемом им крае будет жить преданный науке и просвещению человек. Вице-председатель географического общества пристроил меня к экспедиции астронома Карла Васильевича Струве[152]. <…>

В раннюю пору моей жизни мои планы двоились; когда я читал книги по естественной истории, мне очень хотелось сделаться натуралистом, а когда читал романы Диккенса, я мечтал стать романистом. Позднее, в бытность мою офицером, этот вопрос о будущем принял более определенную форму; я стал мечтать о путешествиях в глубь Центральной Азии или об общественной деятельности в Сибири. Когда пришлось ехать в университет, передо мной ребром встал вопрос о факультете: поступить ли на тот факультет, который даст знания по истории политических событий и литературных течений, или на факультет, дающий знания о природе? Я избрал естественно-историческое отделение физико-математического факультета, потом предпочел роль путешественника в Центральную Азию публицистической деятельности.

В течение университетской жизни я колебался между натуралистом и публицистом, но поехал из Петербурга в Сибирь путешественником-натуралистом. Я прочитал «L’Asia centrale» Гумбольдта; воспламененное воображение рисовало находящееся в глубине Азии озеро Хуху-Нор и окружающие его снежные пики, которым туземцы дают имя патриархов; на берегах этого озера не бывала нога европейца. Страницы об этих местах написаны с такой пытливостью, с такой жаждой раскрыть тайны этой неизвестной страны, что читатель невольно загорается желанием увидеть берега этого отдаленного озера.

В той же книге Гумбольдта еще одно место в Центральной Азии привлекало мое внимание, это одна гора в Тянь-Шане, которую по некоторым явлениям, описанным в китайских источниках, можно было принять за вулкан. Меня привлекали две цели: разрешить вопрос о вулкане и описать берега Хуху-Нора.

Те же самые мысли «L’Asia centrale» пробудила в Пржевальском[153], ему удалось увидеть Хуху-Нор раньше меня.

Мои политические друзья, в том числе и Л. Ф. Пантелеев, отвлекали меня от увлечений Центральной Азией. «Что это вам далась, какая-то шишка в Центральной Азии, – говорил мне Пантелеев, смеясь, имея в виду эту гору. – Оставьте ее в покое». Но обстоятельства были в пользу Азии, а не в пользу моих друзей. Они вынуждали меня оставить столицу и ехать в Сибирь, а средств на выезд у меня не было.

Я не знаю, как бы я выбрался из столицы, если бы П. П. Семенов не предложил мне принять, участие в экспедиции К. В. Струве. Я принял это предложение. Разъезды Струве происходили только вдоль государственной границы. Он не углублялся в пределы Китая, но, отправляя меня в эту экспедицию, П. П. Семенов надеялся, что это только начало моих путешествий, что позднее я непременно проберусь в глубь китайских владений. Конечно, о том же мечтал и я сам. <…>

Весной 1864 года я уже сидел в Семипалатинске и ждал Струве, чтобы отправиться с ним в Тарбагатай. В это время через Семипалатинск проехал генерал Черняев[154], имевший поручение занять войсками Ташкент. Это было событие для Семипалатинска. Целый месяц ехали через город участники ташкентского похода. Кроме инженеров, саперов и офицеров генерального штаба вслед за Черняевым ехали ученые и в другом отношении интересные люди. В Семипалатинске, шутя, говорили: «Точно экспедиция Наполеона в Египет». <…> Из Омска к участию в походе был привлечен мой друг, киргиз Чокан Валиханов. <…>

Через несколько месяцев я находился на берегу озера Зайсан; это было начало моей азиатской карьеры, которая впоследствии и закончилась озером Хуху-Нор. <…> С берегов Зайсана я должен был двинуться на север, в Томск. <…>

«Учителю Николаю Семеновичу Щукину.

30 июля 1864 г., Урджар Семипалатинской области.

Николай Семенович!

…А я вот шляюсь по степи киргизской. Ведь поездить бы только месяца два по сибирским деревням – вот и лакомое блюдо для патриота поспело бы. Что прикажешь делать, судьба. Скоро ли я развяжусь с этой экспедицией. Нынче, впрочем, на август месяц хочу поехать к каменщикам в вершине Бахтармы и, наконец, ближе познакомить ученую Сибирь с этим выкидышем – республикой русского духа…

Готовый к услугам Гр. Потанин».

Томск

Томск был нормальный город, то есть это был центр района, сравнительно густо населенного, связанный экономически с окружающим населением. Омск – это был не город, а какой-то лагерь; значительная часть его населения состояла из солдат, офицеров и чиновников. Русские деревни находились от города только в одну сторону, по другую простирались степи, вначале безлюдные и только вдали населенные кочующими киргизами. Стоило только выйти на берег Иртыша, чтобы почувствовать близость Азии и увидеть безлесную пустыню. Торговля в Омске была ничтожна, торговые лавки снабжали товаром только городское население. Один-два крупных торговца имели магазины с товаром для офицеров, чиновников и их дам; один купец имел погреб с виноградными винами. В клубе, или как тогда называлось, в благородном собрании, собирались только чиновники и офицеры. Из купцов благородное собрание посещал только винный откупщик. Общество педагогов состояло из учителей кадетского корпуса, т. е. наполовину из офицеров. Газеты в городе даже и официальной не издавалось; если у местной интеллигенции и замечались некоторые умственные интересы, то они были направлены в сторону Азии и Востока. Сибирскими общественными запросами омская интеллигенция почти не интересовалась.

Совсем другой характер носила жизнь в Томске: тут и тогда уже чувствовалось, что томский рынок существует не для одних томских горожан, но охватывает громадный район, простирающийся до Иркутска. На базаре шла обширная оптовая торговля, лавки были завалены выделанными кожами, сбруями, полосовым железом, зерном, хлебом и маслом. Через год проходили многочисленные и непрерывные обозы. Учебные заведения не носили военного характера кадетского корпуса, здесь было два учебных заведения: гимназия и духовная семинария. Здесь издавалась газета [ «Томские губернские ведомости»], правда, официально, но с неофициальным отделом. Редактором был учитель Кузнецов[155]. Я принял участие в этой газете.

Мысль об издании печатного органа в Сибири для проведения наших идей мы, то есть Ядринцев и я, лелеяли еще в Петербурге, но так как у нас денег