Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

со мной лежа. Он знал, что дни его сочтены. Я вынул из своего кошелька небольшую сумму денег, он взволновался. Щепетильный относительно денег, в течение всей своей жизни не сделавший ни одного самого крошечного долга, этот гордый человек приближался к своей могиле, утешая себя мыслью, что умрет, претерпевши все до конца. Он вспыхнул и сказал: «Зачем вы это делаете?» Я сунул деньги под подушку и ушел. Вероятно, и мои деньги попали в руки экономки.

Евгений Колосов

На Почтамтской улице, где теперь стоит дом Фуксмана, было два деревянных двухэтажных дома, разделенных воротами. Владели ими Кондинские – брат и сестра. Одним домом заведовал брат, другим – сестра. Я жил в доме сестры, в нижнем этаже. Дом этот был занят постоянными жильцами; в доме, которым заведовал брат, был постоялый двор, где временно останавливались приказчики, доверенные и т. п. народ.

Однажды, поздно вечером, я сидел дома один и приготовился уже ложиться спать. В это время ко мне входит господин с фонарем в руке, в костюме приискового служаки. Он спрашивает меня: «Вы Потанин?» Я ему отвечаю утвердительно. Затем он называет меня по имени и отчеству. Сейчас же разъяснилось, что это был мой однокашник по кадетскому корпусу. Евгений Колосов.

Когда я выходил из кадетского корпуса, он был еще в младших классах. Он вышел из корпуса в артиллерию, но офицером я его не видел до встречи в Петербурге. Он выехал из Сибири в 62 году, чтобы поступить в академию генерального штаба, с целой компанией других товарищей; увлекся студенческим движением, ходил на студенческие сходки и, переодетый в штатское платье, принял участие в шествии студентов на Колокольную улицу. Совершавшиеся события заставляли думать, что старой русской жизни пришел конец. В умах появились преувеличенные надежды; всем казалось, что через год русскую жизнь не узнаешь; сюртуки, шляпы, дамские наряды показались устаревшими. Вместо карьеры, расцвеченной орденскими лентами, шпорами и темляками, рисовалась другая, античная с лавровыми венками. Честь мундира заменилась честью гражданина или, еще лучше, чувством человеческого достоинства.

Открывалась возможность самоопределения, не стесняемого кастой, сословием или социальным положением.

Под влиянием этих событий взгляды Колосова на задачи изменились. Он, подобно Зерчанинову, бросил военную службу и уехал служить в Забайкалье.

Он провозил намытое золото в Барнаул, в то время на всю Сибирь была одна золотоплавильня; золото со всей Сибири свозилось в Барнаул и здесь сдавалось в казну. Он прожил уже на постоялом дворе Кондинского целую неделю, не слыша ни слова обо мне; на завтра уже назначил свой выезд в Барнаул и за ужином вздумал расспросить хозяина Кондинского, кто да кто живет в обоих домах. Когда была названа моя фамилия, он захотел узнать, не тот ли я Потанин, которого он знал в Омске и Петербурге, взял фонарь и перешел через двор.

Встреча заинтересовала нас обоих, и мы засиделись до трех часов ночи, рассказывая о своих приключениях. Мои рассказы о нашей томской жизни, о Ядринцеве, о культурном узелке, который мы здесь завязали, об участии нашем в газете так его увлекли, что, расставаясь со мной, он объявил, что остается в Томске, что он свезет золото в Барнаул, отдаст отчет золотопромышленнику, откажется от службы на прииске и не вернется в Забайкалье, но приедет в Томск и займется каким-нибудь ремеслом, например, переплетом. Его мечта – избрать профессию, которая бы сделала его независимой личностью. Все это он и сделал. На другой день после свидания со мной он уехал в Барнаул и через несколько дней вернулся в Томск; здесь он, действительно, завел переплетную мастерскую. В его предприятиях принял участие и Зерчанинов. Потом к переплетному делу у него присоединилось и другое – педагогическое.

Лица среднего класса стали отдавать ему своих детей на воспитание. Сначала его мастерская была на Набережной Ушайки против базара; тут была небольшая каменная постройка в одну комнату, где прежде помещалась булочная. Над тротуаром торчал деревянный калач, выкрашенный желтой краской; тогда Томск был еще беден и не в состоянии был блистать столичным шиком; крендели над булочными и виноградные гроздья над винными лавками покрывались желтой краской вместо сусального золота. Число мальчиков прибывало, и пришлось нанять другую квартиру. Колосов переселился на Уржатку, и здесь у него образовался пансион из одиннадцати мальчиков.

Целью своей жизни Колосов поставил пропаганду политических идей и рационализма. Он завел знакомства с семинаристами, чтобы снабжать их полезным чтением. Он раздавал им книги из своей библиотеки, состоявшей из переводной литературы по естественной истории и политическим наукам. <…>

Серафим Шашков

В то время, как мы втроем, Ядринцев, Колосов и я, заняты были в Томске этой скромной просветительной деятельностью, наши друзья занимались тем же в других городах: Ф. Н. Усов в Омске и С. С. Шашков в Красноярске. Первый свою деятельность сосредоточил на устройстве казачьей публичной библиотеки. Это была первая публичная библиотека в Омске и долгое время была в городе единственной. Ею пользовались не только казаки, но и все жители города Омска. Мы переписывались с Усовым и давали отчет о своей деятельности; такими сообщениями мы поддерживали друг у друга бодрость и энергию.

Шашков остановился в Красноярске только временно, на одну зиму. Он преподавал в одном из женских училищ. Из «Енисейских Губернских Ведомостей» я узнал, что он прочитал несколько публичных лекций по истории Сибири, которые переполошили красноярское общество. Один старый красноярский чиновник разразился статьей против Шашкова; последний зубато ему ответил. Прочитав эту перебранку, мы, Ядринцев и я, решили пригласить Шашкова приехать в Томск и здесь прочесть те же лекции. Я написал письмо Шашкову и получил от него согласие, с просьбой выхлопотать разрешение на лекцию от томского губернатора. Разрешение было получено.

И через некоторое время Шашков приехал в Томск и остановился у меня. Он прочел пять лекций в зале благородного собрания: так прежде в Сибири назывались те клубы, которые теперь известны под именем общественных собраний.

Благородное собрание помещалось тогда на Почтамтской улице, на том ж е самом месте, где теперь находится общественное собрание. Тут прежде стоял большой деревянный дом с зеркальными стеклами в окнах (это были тогда единственные зеркальные стекла в Томске), принадлежащий золотопромышленнику Горохову.

Лекции имели большой успех; кажется, первая же лекция произвела такое впечатление, что о лекторе стал говорить весь город; отправляясь на лекцию, не было надобности говорить извозчику, на какую улицу и в какой дом ехать. Говорили просто: «Извозчик, на лекцию!» Когда лектор всходил на кафедру, публика каждый выход