его встречала аплодисментами. Особенно взбудоражила томских чиновников та лекция, в которой Шашков описывал нравы старого сибирского чиновничества, его произвол, взяточничество, казнокрадство и издевательство над законом.
Чиновники говорили, что это пасквиль, выдумка, а если и было, то нельзя допускать, чтобы об этом рассказывалось и писалось. Томские чиновники мало интересовались литературой и журналистикой, они только играли в карты и не заметили перемену условий в печати; они не верили, чтобы все эти рассказы Шашкова о наглом издевательстве уездных чиновников над обывателями (например, о том, как они разъезжали по городам в санях, запряженных людьми) были где-либо напечатаны. Может быть, эти безобразия и совершались, но нельзя поверить, чтобы цензура позволила об этом печатать. В городе говорили, что, вероятно, Шашков читает не по печатному тексту; тогда не было еще такой свободы публичной речи, как теперь; импровизация с кафедры не допускалась. Можно было читать лекцию, только держа в руках напечатанный текст.
Чиновникам показалось, что это призыв к мятежу; они заволновались и сговорились прекратить скандал. Протестующие чиновники нашли приют в доме золотопромышленника Асташева. <…> Было решено довести о своем негодовании лекциями до сведения губернатора и просить его запретить их.
На другой день Лерхе вызвал меня к себе и спросил, придерживается ли Шашков установленных правил. Шашков после этого сам поехал к губернатору, уверил его, что он читает по тексту своих напечатанных статей, что он только допускает другой порядок расположения материала и от себя добавляет только фразы, чтобы связать отдельные части и отрывки. Он предложил губернатору посадить во время чтения рядом с ним чиновника, который бы следил за его чтением. Этот чиновник убедится, что лектор ни на одну йоту не уклоняется от печатного текста. Мы очень боялись, что губернатор не разрешит последней лекции, но она была разрешена.
Ядринцев, я и Колосов сговорились превратить последнюю лекцию в демонстрацию. У Колосова были знакомцы между семинаристами, которых он снабжал книжками для чтения. Он с целым отрядом их пришел на лекцию. В зале благородного собрания один угол был занят эстрадой для оркестра, окруженной перилами; сам Колосов стал у перил на эстраде, так что его видно было отовсюду, часть семинаристов он держал около себя, других же расставил возле стен зала по всей ее длине. Они должны были смотреть на своего вожака и подхватывать его аплодисменты. Мы заранее познакомились с содержанием последней лекции; в ней, между прочим, шла речь о необходимости открытия сибирского университета. Тут была фраза: «Нам, т. е. сибирякам, нужен университет!» Нами было решено обратить эту фразу в мятежный крик.
Пропаганда о сибирском университете шла с большими затруднениями: было много противников этой идеи. Генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский высказался против университета: он боялся, что университет сделается рассадником сибирского сепаратизма. Можно привести случаи, когда в литературе давались советы правительству не поощрять развитие гражданской жизни в Сибири; затраты на государственные нужды в Сибири считали неразумной расточительностью государственных сумм; артистам советовали не ездить в Сибирь на гастроли – прогорят; идею о сибирском университете встретили недружелюбно, говорили, будто бы она мешает сосредоточить внимание русского общества на более важных общегосударственных вопросах. Сибирские патриоты считали своим долгом протестовать против такого отношения к вопросу о сибирском университете.
Мы шли на лекцию волнуясь. Зал был битком набит публикой; боковые проходы были заполнены народом. Только показался лектор, по обыкновению его встретил гром аплодисментов; никакого чиновника к нему на кафедру не было приставлено, но Гиляров[158] и другие протестующие чиновники в генеральских чинах придвинули свои стулья вплотную к кафедре. Раздался голос лектора; когда из его уст вылетала какая-нибудь стенобитная фраза, чиновники приподнимались со своих кресел и заглядывали, не рукописная ли тетрадь в руках у лектора.
Публика была в нервном настроении. Очень эффектно бывает, когда публика прерывает лектора своими аплодисментами в середине его речи. Мы хотели искусственно создать этот эффект, но и без наших ухищрений публика была доведена до высокого градуса температуры. В одном месте она по своей инициативе прервала лектора взрывом аплодисментов. Потом речь дошла и до конспиративного момента. Когда лектор произнес намеченные слова, Колосов с эстрады прямо крикнул: «Нам нужен университет!» Семинаристы, стоявшие около стен, подхватили, и вся зала начала дружно кричать: «Нам нужен университет!»
Шашков закончил свою последнюю речь огненной цитатой из статьи Щапова «Сельская община», напечатанной в газете «Век»: «Про новгородцев летопись постоянно говорит: “Взвониша вече, всташа и идоша <…>” Да, нам нужно снова возбудить, развить в себе посредством мирской сходчивости, совещательности и инициативы тот энергический, деятельный, живой дух любви, света и соединения, с которым в смутное время междуцарствия предки наши, живя миром, сходились единодушно, решительно, энергически на минские сходы, на областные земские советы, – все вместе – и бояре и гости или купцы, и посадские, и волостные мирские люди, крестьяне, и думали думу крепко всею своею землею и решили земское дело. Нам нужно снова такой же мировой дух любви, совета и соединенья, с каким тогда русские земские люди дружно, живо переписывались между собой, сошлись на сход в Москву и составили земский собор. <…> Нам нужны такие же новые мирские земские советы и такой же новый великий земский собор. <…>»
Публика выходила из благородного собрания с оживленными лицами. Я слышал, как сзади меня какой-то поляк, уже в шубе и в шапке, громко сказал: «Барзо закончал». Мы были уже на тротуаре, а в зале еще слышались аплодисменты. Тогда в Томске было множество поляков, пришедших в ссылку после последнего восстания. Они говорили, что в Польше нет такой свободы слова, как в Томске. <…>
«Казачьему офицеру Федору Николаевичу Усову.
8 апреля 1865 год, Томск.
Милостивый государь Федор Николаевич!
Нельзя ли Вам в своих статейках подпускать казачье-сибирского патриотизма, чтоб видно было, что Сибирь сплачивается воедино. Казачье-патриотические возгласы возбудительно бы действовали на тех казаков, которые читают наши «Томские ведомости»…
В первый день пасхи здесь случился знатный скандал с полицией и гражданами. Генеральша Пономарева, старая сплетница, сбрехала, что поляки составили заговор – в христианскую заутреню запереть церкви с молящимися православными и зажечь город. Многие почтенные особы не решились быть у заутрени. Полицмейстер расставил часовых с ружьями у церквей, и две роты были расставлены цепью вокруг города с ружьями, заряженными боевыми патронами. Конечно, ничего не было, за исключением обкрадения архимандрита до того, что он остался в том одеянии, в коем служил. Разумеется, обкрадение совершено своими. В другую ночь – опять обкрадение…
Готовый к услугам Г. Потанин».
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
