Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

– Когда бог пришел к мысли, что Сибирь в будущем должна отделиться, он вызвал меня к существованию.

Разумеется, никаких практических мер к существованию этой политической ереси мы не предпринимали, да и вообще всякая практическая деятельность для нас была затруднительна, почти невозможна. Самым важным вопросом, за разработку которого прежде всего следует взяться, мы считали вопрос о ссылке. Но как приступить к нему, мы недоумевали.

Я познакомился в Томске с чиновником Класовским; несколько лет он перед этим занимал должность надзирателя над ссыльнопоселенцами. Однажды, сидя у меня в гостях, он мне много передал своих наблюдений над этими людьми. Рассказы его были чрезвычайно любопытны и новы для меня; тут был богатый материал для уяснения влияния ссылки на местное население. Я упрашивал его написать воспоминания о своей службе для помещения в «Томских Губернских Ведомостях», но он категорически отказался. Средств поехать в деревню для личных наблюдений у нас с Ядринцевым не было. Приходилось собирать материал крупинками в городской хронике.

Так, например, я добыл из полицейского правления список арестованных на улице лиц на какой-то небольшой срок за кражи, за уличные драки и тому подобные проступки; громадный процент арестованных состоял из ссыльнопоселенцев. Я обрадовался этому материалу и напечатал его в «Губернских Ведомостях». Вышел скандал. Вице-губернатор, которому была поручена цензура газеты, призвал меня и сказал: «Такие документы публиковать нельзя; вы подвели начальство под ответственность». В напечатанном списке в числе арестованных оказался палач, он попался в драке в городе. Как же он попал в город, когда, по закону он не имеет права отлучаться из тюрьмы?

Единственное практическое местно-патриотическое дело, за которое мы принялись, состояло в собирании денег в помощь недостаточным студентам-сибирякам, учащимся в Петербурге и Москве. Нашелся в городе один приказчик, господин Сапожников, который пошел нам навстречу в этом деле. Он собрал несколько десятков рублей, которые и были отосланы в столицу. Это был, может быть, первый сбор в пользу сибиряков-студентов, почин той деятельности, которую потом широко развили сибирские комитеты в Петербурге и Москве. Из столицы мы получили запрос от студента, на имя которого деньги были отосланы: «Выдавать ли эти деньги всем сибирякам без разбора или только сепаратистам?» Еще живя в Петербурге, мы с Ядринцевым в среде сибирской молодежи проповедовали, что сибиряки, кончив университет, должны непременно возвратиться в Сибирь, чтобы служить на своей родине. Эти идеи не все члены сибирской колонии разделяли. Большинство сибирской молодежи не хотели себя стеснять подобными обязательствами. Жизнь в Европейской России привлекательнее, здесь больше культуры, меньше грубости; здесь картинные галереи, концерты, лекции, доклады в ученых обществах; здесь образованная среда и более вежливое начальство. Они протестовали против тех, которые призывали на родину. Сибирская колония разделилась на два лагеря. В это время Катков в своих «Московских Ведомостях» воздвигал гонения на разные окраины, на которых усматривал зарождавшийся сепаратизм. Он обвинял в сепаратизме Малороссию и открыл сепаратизм в Донском войске.

Сибирский сепаратизм тогда еще не выскользнул наружу, но наши земляки, не хотевшие возвращаться в Сибирь, подхватили это слово. Тех сибиряков, которые призывали на родину, они с легкой руки Каткова стали называть сепаратистами, а эти и сами стали называть себя сепаратистами.

Так у нас вошло в обыкновение всех нам сочувствующих, всех разделяющих чувство сибирского патриотизма называть сепаратистами, хотя бы они и в мыслях не имели отделения Сибири от России.

«Казачьему офицеру Федору Николаевичу Усову.

1 мая 1865 год, Томск.

Дорогой Федор Николаевич! Получил Ваше письмо и тотчас отвечаю. Письма друзей в Вашем положении бывают приятны. Желал бы, чтобы мое письмо Вас утешило несколько… Лично о себе ничего не могу сказать, ибо собственное счастье перестало занимать, жениться и в помине нет. То, должно быть, был трудный перевал через 30-й год. Десятки, вообще, с трудом переваливаются. Жениться и Вам не советую. Теперешнее желание пройдет. Это всегда бывает, что после потери друга хочется скорее завести другого, но потом можно свыкнуться с отсутствием его, как я привык…

Готовый к услугам Гр. Потанин».

Отпечатки листьев

Наша культурная деятельность в Томске закончилась учебной экскурсией, после которой она была прервана независимо от наших желаний. Инициаторами этой экскурсии были Колосов и я.

Я где-то вычитал, что у верхнего перевоза через Томь, подле лагеря, в пластах отверделого песку можно находить отпечатки листьев. Колосов составил компанию, главным образом из семинаристов, и мы с сачками для ловли бабочек, с коробками, с корнекопками и лопатами двинулись к перевозу.

Была весна, кажется, Троицын день. В экскурсии приняли участие: учитель уездного училища Феодоров с сестрой, маленькой гимназисткой, и учитель народного училища с целой гурьбой своих детей; дети последнего были очень бедно одеты, и мальчики были босы: слишком была у него большая семья, а жалованье маленькое. Он был охотник и любил природу; на охоте меньше стрелял, а более наблюдал над птичками; подкрадется к птичке да прежде, чем выстрелить, начнет наблюдать, как она занимается своим хозяйством; залюбуется ее движением до умиления и дождется того, что птичка улетит. Он познакомился со мной, узнав, что я умею набивать чучела птиц; ему уже давно хотелось составить коллекцию птиц для своего училища, маленькое начало которой он уже положил. Его мальчики умели хорошо лазить по деревьям, собирали яйца, ловили жуков и бабочек. Всю свою семью он превратил в отряд коллекторов. Этот отец семейства производил удивительно хорошее впечатление; жизнь его была непрерывная борьба с бедностью, а между тем он казался самым счастливым человеком, радовался за свою крошечную школу и жил одним пульсом с природой. Это был человек, который держался философии: дело есть – работать будем, вино есть – пить будем, а смерть придет – умирать будем.

Другой участник нашей экскурсии, Феодоров, был молодой человек, собиравшийся поехать в Петербург для поступления в технологический институт, что впоследствии и выполнил. Лет через пятнадцать я встретил его в Иркутске служащим на каком-то заводе мастером. Интересно было его происхождение. Он был сын срезывателя чаев и передавал свои детские воспоминания о ночных картинах, обусловленных профессией отца. Среди ночи, когда вся улица была погружена в сон, в доме зажигали огонь; мать, отец и работники вставали с постели, и начинались движения и сборы: выносили хомуты, одевались в шубы, потом был слышан визг полозьев кошевы, скрип запираемых ворот, и, наконец, опять тушили огонь. Несколько времени спустя, мать опять вставала, зажигала огонь и встречала мужа, возвращавшегося с промысла; что-то вносили в чулан, распрягали лошадей и вновь ложились спать.