Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

В то время, когда мы с сачками и лопатами двигались врассыпную к перевозу через поле, отделяющее город от лагерей, мы увидели влево от нашей дороги городские дроги, на которых сидели дамы с детьми и мужчины; какое-то семейство ехало в поле провести время на открытом воздухе. Дроги остановились, спустили какого-то господина и поехали дальше. Мужская фигура бегом направилась в нашу сторону; полы его плаща широко развевались в воздухе, это был Ядринцев, провожавший в поле свою замужнюю сестру. Он увидел нашу веселую компанию и соблазнился присоединиться к нам.

Наша экскурсия увенчалась ycпexoм: разрывая яр, мы действительно на отверделом песке нашли отпечатки листьев граба и трехлопастных листьев клена. С тяжелой ношей мы вернулись в город, неся на своих плечах несколько глыб отверделого песку.

Прокламация

Теперь мне приходится перейти к последнему событию, которым завершилось наше пребывание в Томске. На предыдущих страницах я уже рассказывал немного о нашем приятеле Андрее Прокопьевиче Пичугине[159]. Ядринцев называл его нашим Чичероваккио[160] за то, что он всегда ходил в сапогах бутылками, с запущенными в них панталонами. Это был купеческий сын. Отец его имел лавку, товар для которой покупал на нижегородской ярмарке, куда сам ежегодно ездил. Отец подумал, что сын уже достаточно солиден – он женат и имеет собственный дом – и что ему можно поручить покупку товаров на нижегородской ярмарке. Он дал ему несколько десятков тысяч рублей на уплату долгов и поручил на ту же сумму взять товара в кредит и представить в Томск.

Но слобода Кунавино своими развлечениями соблазнила молодого Пичугина, и он просадил все отцовские деньги. Ему пришлось идти в Томск пешком. Путь был далекий, так что он проносил свои сапоги и понес их на веревочке за плечами. Дорогой он встретился с бродягами, те сжалились над ним, идущим босиком, вынули из своей котомки кусок сыромятной кожи и на ближайшем ночлеге подшили новые подошвы к его сапогам. Добравшись до Томска, он не осмелился пойти в свой дом к жене. Он не показался никому из своих знакомых и спрятался в совсем чужой среде.

Пришлось завести знакомство с «бывшими людьми», искать убежища «на томском дне». Он проводил дни, играя в карты с пьяницами-старухами, а ночевал под мостом. Иногда появлялось у него желание выйти из этой трущобы. Чтобы показаться в хорошем обществе и в то же время остаться неузнанным, было одно средство – поступить на сцену, сделаться «актером» (как он говорил). И, действительно, он очутился в труппе, игравшей тогда в Томске. Но жизнь артистов ему не понравилась: зависть, интриги, ссоры – все это продолжало напоминать ему компанию сварливых старушонок, от общества которых он только что убежал. Его стал беспокоить вопрос, неужели же он создан только для того, чтобы путаться в тенетах томского дна. Его стали мучить вопросы о задачах человеческой жизни. Где найти учителя, который бы разрешил ему эти вопросы? И он отправился по дороге, по которой обычно ходит русский народ в своих поисках за знаниями. Пичугин очутился в старообрядческом скиту, затерявшемся в дремучей тайге, в семидесяти верстах от города. Там он засел за чтение старинных книг в кожаных переплетах. Кажется, он провел там более года, но это чтение его не удовлетворило, оно не поднимало его. Он в житии скитских старцев не увидел подвига и снова вернулся в город.

Волна общественного движения шестидесятых годов из-за Урала докатилась и до Томска; здесь образовались либеральные кружки, завелись журфиксы, на которых читались литературные новинки, а иногда и подпольные листки, рассуждали о политике. В Томске в то время служил военный аудитор [военный прокурор] Симонов, жена которого очень интересовалась литературой и собрала около себя кружок людей, разделявших ее взгляды. У нее были очередные, еженедельные собрания.

В этих собраниях всегда появлялись сестры Кирилловы, очень красивые девицы, что привлекало молодых людей. Между прочим на эти журфиксы ходил молодой купец Тюшов, приятель Пичугина. Он верил, что его потерявшийся друг окажется восприимчивым к новым веяниям, старался напасть на его следы и, наконец, нашел. Он предложил Пичугину отправиться на собрание Симоновой, а так как у того не было приличного платья, то Тюшов принес ему свою крахмальную сорочку и одел его в свой верхний костюм. Как раз к этому дню Симонова добыла для угощения своих гостей только что привезенную в Томск прокламацию «К молодому поколению», доставленную из Лондона в Россию Михайловым[161].

Воззвание было прочитано, волнение было общее, но больше всех, должно быть, был поражен Пичугин. Он вернулся домой с убеждением, что нашел именно то, чего искал. Не в скитах и не в старообрядческих рукописях скрыта разгадка жизни, а в европейском просвещении, в науке, в деятельности, содействующей прогрессу. Он тотчас же пошел к своей жене, водворился в своем доме, принес покаянную отцу, деньги которого он промотал в Кунавине, и объявил своим друзьям, что намерен вести трезвую жизнь. Друзья снабдили его небольшой суммой, чтобы завести лавочку. Он нанял небольшое помещение на Набережной Ушайки, между Думским мостом и домом Королевой, купил небольшое количество чая, сахару, на окна выставил пустые цибики и пустые бумажные чехлы с сахарных голов; снаружи над окнами, начитавшись об эксцентричности американцев, повесил вывеску с аршинными буквами и пустил чай по небывало дешевой цене. Торговля пошла бойко. Когда мы с Ядринцевым приехали в Томск, у него были уже на базаре две лавки, наполненные товарами на крестьянскую руку. Для крестьянина затруднительно отыскивать нужный ему товар, если он рассеян по всему базару. Пичугин сосредоточил крестьянский товар в своих лавках. Крестьянин, войдя в его лавку, находил все: и ситец на рубаху, и ремни для сбруи, и серьги, и деготь, и прочее. Его дела шли так хорошо, что он начал строить себе большой дом на Елани. Сам он уже в лавках не сидел, сидели приказчики, а он только надзирал и контролировал. Каждый год он покупал рублей на двести книг по политическим наукам и по естественной истории, но в доме у него нельзя было найти их; он их раздавал читать знакомым семинаристам.

Скоро после нашей экскурсии за отпечатками листьев он пригласил