Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Маленькая прокламация была найдена в кадетском корпусе. Младший брат Ф. Н. Усова, кадет Гавриил Усов, отыскивая в письменном столе своего брата почтовую бумагу, нашел исписанный листок, это и была прокламация. Он прочел ее, заинтересовался и, не сказав ничего брату, унес в корпус, чтобы показать товарищам. Она начала ходить по рукам и попала в руки одного кадета, фамилию которого я забыл, это был юноша с не дисциплинированным средой характером, что называется по-киргизски дженды; на русскую простонародную терминологию можно было бы перевести это слово – «дурной». Захватив прокламацию, этот «дурной» юноша стал пользоваться ею, чтобы выманить у Гани Усова папиросы, который тот приносил в корпус из квартиры брата. Он обещал Гане отдать прокламацию, когда тот даст ему папиросы, но всякий раз обманывал его; получит папиросу и убежит с ней. Наконец, они условились отдать: один – папиросу, а другой – прокламацию из рук в руки; пошли в укромный уголок, произвели обмен и начали курить. Дежурный офицер, обходя камеры, заметил табачный запах, пошел навстречу ему и накрыл преступников. Офицер стал шарить в карманах кадета, надеясь найти в них табак или папиросы, но вместо запрещенного табаку нашел возмутительное воззвание. Этот кадет был младший брат Ф. Н. Усова, моего друга. Кадет рассказал, что он нашел эту бумажку в ящике, письменного стола у своего старшего брата. Он искал белой бумаги, нашел рукопись, прочел, заинтересовался и принес в кадетский корпус, чтобы показать своим товарищам.

Прокламация была доставлена в жандармское управление. Полковник Рыкачев сделал обыск в квартире Ф. Н. Усова, арестовал его письма, в числе которых нашел письма мои и Ядринцева. Он сразу понял, что наткнулся на категорию подозрительных лиц, и обратился к генералу Панову, который в это время оставался, за генерал-губернатора в Западной Сибири Дюгамеля, находившегося в Петербурге. Панов в данных, добытых обыском, не нашел достаточного повода к аресту меня, Ядринцева и Колосова, на чем крепко настаивал Рыкачев. Но последний чуть не клялся, что он в нашей компании найдет автора воззвания». Панов[163] уступил.

Когда Ядринцев до приезда в Томск жил в Омске, он давал уроки сыну Рыкачева и был приглашен к обеду. Каждый раз за обедом у хозяина с Ядринцевым происходил длинный спор. Рыкачев был крепостник и враждебно относился к императору Александру II за освобождение крестьян и за его реформы. Ядринцев стоял за императора. Хозяйка дома была на стороне Ядринцева. Наш приятель И. Ф. Соколов, о котором будет сказано ниже, знал семейство Рыкачева и о жене Рыкачева отзывался, как о просвещенной и гуманной женщине. Он говорил, что не знал в Омске более симпатичной дамы. Ядринцев и мадам Рыкачева изводили полковника своей защитой венценосного реформатора. Наслушавшись речей Ядринцева, Рыкачев был твердо уверен, что он революционер.

Скоро я узнал, что компания арестованных сильно увеличилась. В Омск были привезены из Иркутска Шашков и Щукин, а также ученик военного училища Золотин[164], из Москвы – Шайтанов, из Уральска – Ганкин. Позднее из Иркутска привезли Щапова.

В комиссии мне сказали: «Вы теперь видите, что мы все знаем; мы переловили всех ваших сообщников. Вот вам лист, на котором можете сделать откровенное признание». Когда я давал первые ответы комиссии, я старался воздерживаться в признании, чтобы не втянуть в это дело непричастных к нему людей, поэтому часто приходилось отзываться незнанием и чувствовать себя в ложном положении, – это нестерпимо тревожило совесть. Поэтому я без протеста принял предложение сделать откровенное признание.

Комиссия длилась шесть месяцев и все-таки не открыла, кто писал прокламации. Ей не удалось прибавить ничего к тому, что было найдено в бумагах Ф. Н. Усова. О более пространной прокламации, найденной в Иркутске у Щукина, Шашков сказал, что это он привез ее из Петербурга спрятанной в чулок.

Только долго после этого, когда Ядринцев был на свободе и уже издавал «Восточное Обозрение», он мне сказал, что эту прокламацию написал иркутский купец Степан Попов. Это был эксцентричный человек, принадлежавший к либеральному кружку купца Андрея Бeлoгoлoвoгo, вместе с которым он дал деньги на издание газеты «Амур». Про него рассказывали, что он в своей квартире в переднем углу вместо православных икон устроил буддийскую божницу с буддийскими идолами. В то время, как Ядринцев, я и Шашков находились в Петербурге, он жил там же и, увлекшись тогдашним движением, составил, может быть, самую циничную прокламацию в свете. Потом он жил в Иркутске очень бедно и писал либеральные статьи в газете «Сибирь» под псевдонимом «Коренной сибиряк», а закончил сотрудничеством в «Епархиальных Ведомостях», пописывая статьи в клерикальном духе.

Хотя комиссии и не удалось раскрыть происхождение прокламации, но она имела право сказать, что ею все раскрыто. Действительно, ей стало известной до мелочей вся наша деятельность как в Сибири, так и в Петербурге. Она узнала наперечет всех наших друзей, с которыми мы переписывались; из наших писем стало известно, что мы в Петербурге периодически собирались на сибирские студенческие вечеринки, на которых пили пиво за здравие Сибири; что мы подговаривали своих товарищей возвращаться в Сибирь отстаивать ее интересы, изучать сибирские нужды; что иногда разговаривали на тему об отделении Сибири от России в отдаленном будущем. Все это они узнали, а больше этого ничего и не было, никакой конспирации.

Поэтому если я и написал откровенное признание, то оно ничего нового членам комиссии не принесло. В моем признании я сказал, что главным агитатором в нашей компании был я. Так как было бы странно, если бы я сказал, что распространял свои идеи, а кому, – говорил, не помню, то я решился назвать тех лиц, которые уже были привлечены к делу. О Ядринцеве и Шашкове я сказал, что они разделяют мои убеждения, а о других, как например, о Кузнецове, Шайтанове и Лукине[165], что я пытался их обратить в своих единомышленников. Я откровенно признал себя сепаратистом, признался, что при случае я говорил о возможности отделения Сибири от России; я видел в этой пропаганде только один практический результат; я верила, что такая фраза поразит инертное сибирское общество и заставит его задуматься о своих интересах.

После некоторого промежутка времени меня в третий раз потребовали к допросу, но только для того, чтобы дать мне очную ставку со Щаповым, который был привлечен к нашему делу без всякого основания. У Ф. Н. Усова был брат Григорий, только что выпущенный из кадетского