Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

нас поехать на его заимку на ночевую. Ядринцев, Колосов и я поехали. Заимка была расположена на реке Киргизке, в верстах в десяти или менее от города. Пичугин любил «ронить» лес, т. е. срубать деревья. Он взял топор, и мы отправились в лес, выбрав стройную ель, и он начал рубить ее под корень. Дело было сделано артистически: дерево упало по направлению, которое он наметил. Мы ночевали на его заимке. На другой день, не подозревая грядущих событий, мы беспечно бродили по тайге и по берегам Киргизки; перелазили через бурелом, продирались через ольховые заросли, смотрели в реку, дно которой сплошь завалено колодником. Вдруг эта беззаботная прогулка была прервана зловещим появлением на заимке городового, который объявил нам, что мы арестованы. Мы должны были немедленно с ним вернуться в город.

В городе мне объявили домашний арест, к дверям моей квартиры был приставлен жандарм, потом явился жандармский полковник, произвел у меня обыск и около десяти или двадцати писем арестовал. В числе этих писем я увидел письмо ботаника Николая Ивановича Анненкова, который благодарил меня за присылку материалов для его «Ботанического Словаря». Я выразил удивление и спросил, что в этом письме нашел он подозрительного. Жандарм мне сказал: «Вы очень дурно думаете о нас, будто у нас одна цель – губить людей; я это письмо и еще несколько других отобрал для того, чтобы расположить будущего вашего судью в вашу пользу. Пусть ему будет известно, что вы занимались серьезными работами и оказывали услугу ученым людям». Этот жандармский полковник пользовался уважением в Томске.

Целые сутки я прожил, не видя никого: ко мне никого не пропускали, только каким-то образом проник ко мне губернаторский чиновник Класовский. Вероятно, он прибег к хитрости, будто губернатор его послал узнать о материалах, собранных для составления всеподданнейшего годичного отчета. В короткий деловой разговор он вставил беглую фразу по-французски: «Вы войдете в тюрьму».

Я никак не мог понять, за что мы арестованы, что такое случилось. Ни в какой конспирации я не участвовал, никаких подпольных изданий не распространял, никаких предосудительных сношений не вел. Все это объяснилось только тогда, когда нас привезли в Омск и когда мы предстали перед следственной комиссией.

Глава 7

Следствие. «Настоящий повод к нашему аресту»

«Меня взвели на эшафот, палач примотал мои руки к столбу; дело это он исполнил вяло, неискусно; руки его дрожали, и он был смущен… Полицеймейстер, молодой красивый и симпатичный человек, кротким голосом сказал: «Палач своего дела не знает».

Подозрительные лица

В Омске нас, Ядринцева, меня и Колосова, повезли в городской острог, в северном конце города. Когда нас провозили мимо вновь строившегося каменного дома виноторговца Терехова, я подумал: «Этот дом будет выстроен, отделан, наполнится жильцами прежде, чем мы выйдем из тюрьмы. Так я подумал не потому, что считал наше дело очень важным (я ни малейшего понятия не имел о том, за что нас арестовали), а потому, что знал, что вообще политические дела длятся по нескольку лет.

Нас рассадили по одиночным камерам. Как мне помнится, целую неделю или более нас не трогали, не призывали к допросу, книг никаких не давали; целый день приходилось ходить из угла в угол и предаваться своим мечтам.

Тут-то мне и пришлось наблюдать инерцию своего ума. Хотя я и сознавал, что я оторван бесповоротно от томской газеты и уже более к ней не вернусь, и все-таки в течение многих первых дней жил ее интересами. Еще в Томске в моей голове составились проекты пяти или шести статей, и в омской тюрьме, шагая по своей камере, я все время продолжал сочинять их, улучшать и отделывать. Часто думал, что это теперь уже ни к чему ненужная работа, и все-таки тотчас же забывался и придумывал новые доводы и новые иллюстрации.

Наконец, я дождался того, что меня повезли к допросу. В состав следственной комиссии вошли: Пелино[162], советник главного управления Западной Сибири, жандармский полковник Рыкачев и молодой аудитор (фамилии которого не помню).

Мне предложили целый ряд вопросов; все они были заданы по поводу разных фраз в моих письмах к моим друзьям. Ничего важного, компрометирующего; в моих письмах не было, и все-таки они создавали для меня нестерпимое состояние. Я увидел, что в руках комиссии очутились письма, которые я писал Ф. Н. Усову в Омск, Шайтанову в Москву и др.; значит, у этих лиц были сделаны обыски. По поводу каждой фамилии, найденной в письме, меня спрашивали, что это за лицо, чем занимается, с какой целью я с ним познакомился, не беседовал ли с ним о недостатках русского государственного режима.

Я волновался при каждом новом имени, попавшем в письмо; сейчас приходило на ум, что у этого лица уже сделан обыск, что он, может, уже арестован, что вся семья его в слезах и тревоге и обвиняют меня.

С этими письмами в руки комиссии почему-то попал отдельный оттиск моей статьи, помещенный в журнале «Военный Сборник», в которой я описал, как сибирские казаки ходят в киргизскую степь на пикетную службу. Комиссия озадачила меня вопросом: изображая условия жизни казаков в непривлекательном виде, не имел ли я намерения поселить в казаках неудовольствие против правительства?

В этом же роде, с навязыванием мне мыслей и намерений, было сделано еще много и других вопросов по поводу моих писем, как будто такой был тактический прием у комиссии – огорошить подсудимого своим подозрением, чтобы угнести его дух, убить в нем энергию самозащиты и веру в торжество правды. И в самом деле, я иначе не мог тогда думать, как так: следователи видят в каждой моей фразе злонамеренное содержание; затем дело мое перейдет в руки судей, которые постановят решение в закрытых стенах суда; какое у меня будет основание думать, что эти судьи не будут, как и мои свидетели, видеть в моих фразах злонамеренное содержание?

Через некоторый промежуток времени меня вновь потребовали к допросу и на этот раз предъявили мне две рукописные прокламации: одну небольшую, на почтовом листе малого формата, написанную в скромных выражениях, другую большую, на листе писчей бумаги, исписанном кругом плотным письмом. Эта последняя была написана в циничном тоне, в грубых, бранчивых выражениях. Обе прокламации обвиняли правительство в угнетении Сибири и призывали народ к восстанию. Я сказал членам комиссии, что эти произведения я вижу в первый раз. Вот только когда я узнал настоящий повод к нашему