Хотя ожидание войск от Али-паши, в которых адмирал так нуждался, требовало сохранения дружеских с ним отношений и вмешательство в дела жителей Мореи находилось вне круга действий, ему назначенных, – тем более что было уже известно намерение Порты присоединить весь тот берег к своим владениям, – но желание поддержать в жителях тех мест преданность и доверие к русскому флагу побудило Ушакова принять в покровительство союзных держав – России и Турции, все города, просившие у него защиты.
Поэтому он, вместе с турецким адмиралом, послал прокламации к жителям Бутринто, Парги, Превезы, Бонницы, Паксо, Каламо, Касто и пр., объявляя им свое намерение и предоставляя учредить свободное правление, какого они желали. Распоряжения эти были вполне одобрены государем и Портой, которая в начале декабря предписала Али-паше не вмешиваться в управление означенных мест и для вспомоществования флоту избрала авлонского начальника Ибрагима-пашу, имевшего до трех тысяч хорошего войска, хотя, впрочем, назначение это и не было вполне приведено в исполнение.
Казалось, Али-паша без труда подчинился требованию Порты, основанному на ходатайстве главнокомандующего; но вместе с тем увеличил свою хитрость и коварство в отношении других замыслов. Желая воспользоваться затруднительным положением, в которое поставлены были французы через прибытие союзного флота к Ионическим островам, он располагал, как упомянуто выше, сам овладеть островом Св. Мавры и обещал неприятелю перевести весь гарнизон в Анкону; такие же виды его были и на остров Корфу, куда он хотел высадить 25 тысяч своего войска.
Невзирая на всю несбыточность этого намерения, при неимении никаких военных судов для морской блокады и заготовленного провианта на такую армию, Али употреблял, однако, все средства к удалению русской эскадры, и потому успехи соединенного флота не могли быть ему приятны. Адмирал Ушаков хорошо понял своего противника, его двусмысленное поведение и тот образ действий, какой надлежало ему избрать для отклонения столь опасного врага.
Между обоими происходила самая вежливая переписка; они уверяли друг друга во взаимном уважении и дружбе и ненавидели один другого. В доказательство приязни Али-паша обещал Ушакову прислать своего сына с шестью или семью тысячами войска, но в то же время старался всеми средствами не доставить ни одного человека или замедлить доставку, чтобы этим заставить флот снять блокаду Корфу.
Ушаков писал Али-паше: «Сына вашего, если изволите ко мне прислать, я беречь буду как собственного моего сына и друга, и тем докажу вам мое почтение»; между тем доносил государю, от 18 декабря: «В бумагах, отобранных мной от пленных на острове Св. Мавры, нашли письма, в которых Али-паша объясняет, что он всегда французам был друг и никогда против них не восставал; нас называет великими их неприятелями и советами своими поощряет, чтобы крепость Св. Мавры защищали они как возможно.
Из тех же писем видна переписка его с генералом Шабо, в Корфу находящимся, и ныне многие говорят, что он в Корфу с французами имеет свою переписку. Таковое доказательство без достаточных причин хотя не можно почесть во всем за верное, но понуждает иметь сомнение и осторожность». В письме от 2 декабря к господину Томаре адмирал говорит: «Нельзя почесть, чтобы Али-паша и был предан французам; он – человек хитрый и беспримерно обманчивый, старается отделить себя от всякой зависимости; он держит и держать будет ту сторону, которая сильнее».
Али-паша не только сам не исполнял обещаний своих, но объявил соседним пашам – Авлонскому, Скутарскому и Дельвинскому, что сделается открытым врагом их, если они вышлют вспомогательные войска союзному флоту, и в то же время уверял обоих адмиралов, что неприязненные намерения соседних губернаторов удерживают его от исполнения повелений своего правительства.
«От Блистательной Порты, – доносит Ушаков 18 декабря, – прислан был доверенный для примирения пашей между собой; но после того получил я от Мустафы-паши просительное письмо, объясняющее, что Али-паша хотя и обещал примириться, но вторично объявил ему войну, угрожает нападением и запрещает посылку к нам людей… Стараюсь о примирении его с пашами и просил прислать несколько войска; на таковой случай, чтобы убедил его более в моей к нему приязни, послал я при письме моем к нему в подарок, в знак благоволения вашего императорского величества, табакерку с бриллиантами в тысячу двести рублей, дабы тем более его убедить…
Все оное принято от него с великой учтивостью и уверением о благоприятстве, но и после того никакого на самом деле незаметно». От флота посылаемы были суда к албанскому берегу для принятия обещанных войск и облегчения их переправы на Корфу, но нередко, после долгих ожиданий, возвращались, не получив ничего; вместе с этим Али-паша не обращал никакого внимания на просьбы главнокомандующего о воспрещении жителям румельского берега привозить французам на Корфу провизию, скот и живность и старался повсюду распространять слух, «будто бы мы подкуплены, потому что долго не предпринимаем решительного нападения, и что несколько малых французских судов успели прорваться в крепость. Я всему этому смеялся и презирал и ожидал только соединения эскадр».
Зависимость от помощи таких лиц и сношения с ними, без сомнения, делали положение главнокомандующего весьма тягостным; медленность и интриги пашей противопоставляли ему беспрестанно новые затруднения, тогда как различные предположения, основанные на ходе событий, быстро тогда изменявшихся в Италии, заставляли спешить с покорением Корфу, «но кто предпринять и вообразить может, – писал адмирал Томаре в декабре 1798 года, – чтобы эскадры, без сухопутных войск, без осадной артиллерии и снарядов, словом сказать, без всего, даже и без малых способных вооруженных судов, одними кораблями и корабельными служителями могли взять такую сильно укрепленную крепость».
Однако при всем том надлежало держаться до последней крайности, потому что снять блокаду или ослабить ее – значило лишить себя сделанных уже приобретений и затруднить будущие действия флота еще в большей степени.
Ушаков хорошо видел, что в таких обстоятельствах дружба турецкого адмирала Кадыр-бея и находившегося на эскадре советника от Порты Махмуда-эфенди, составляла для него главную опору, необходимое условие для успеха, и умел сохранить ее во все время. Он пользовался личным уважением султана и верховного визиря; доброе же согласие обоих адмиралов и взаимные их похвалы один другому служили в глазах турецкого правительства ручательством в благонамеренности русского главнокомандующего, в его желании исполнить возложенное на него поручение со всем усердием, и делали недействительными беспрестанные происки Али-паши в Константинополе.
