и, по слухам, была отправлена на родину через западную границу. Эту версию усиленно распространяли среди польских легионеров комиссары, дабы подорвать у остальных упорство в борьбе…
С момента прибытия бригады Грязнова в Красноярск оттуда как из рога изобилия посыпались на все иностранные эшелоны тучи прокламаций, призывающих солдат прекратить сопротивление, потребовать от своих начальников повернуть поезда обратно, и тогда эти же эшелоны в полной неприкосновенности будут направлены на запад через Россию. Таким образом, цель каждого легионера — вернуться на родину — будет и скорее, и безболезненней достигнута. Поверить всей этой ерунде могли лишь с отчаяния, да еще, пожалуй, из подлости. Никто не верил — это правда, но отчаянное положение могло вынудить и на предлагаемый большевиками опыт. Сейчас между польским командованием и чешским происходили большие неприятности из-за очереди движения: поляки находили, что они уже достаточно времени находились в арьергарде и прикрывали движение чехов, теперь очередь по справедливости за чехами. Однако и Сыровой, и каждый чешский легионер отлично сознавали настоящую цену предлагаемой сделки, а потому и слышать не хотели о каких-либо изменениях в порядке движения… Поляки волновались, но пока не предпринимали никаких определенных решений. Ближайшее будущее грозит серьезными происшествиями. Пример тому наши эшелоны, прошедшие всеми правдами и неправдами город Красноярск: Бурлин вынужден был свои эшелоны Ставки покинуть и отправиться дальше пешком вдоль линии магистрали. Больные, женщины и дети из его эшелонов были брошены на произвол судьбы и милость победителя: имущество было тут же на глазах всех разбазарено, а опустошенные эшелоны были поданы на станцию Красноярск; какая их дальнейшая участь, никто не знает, да и вообще узнает ли кто-либо и когда-либо.
Выходило так, слава Богу, что мы не в эшелонах: рано или поздно, но нам грозила та же участь, раз поведение чешского командования не в силах никто изменить, даже и вмешательство верховного комиссара всех союзных войск генерала Жанена. Теперь на магистрали, по крайней мере в районе Красноярск — Иркутск, царили чехи…
12 января
Прекрасный, веселый, солнечный и радостный день, или это так нам кажется после ужасов «ледяного перехода»…
Проехали какие-то заводы, все, конечно, пустуют, вымерли, а рабочие пополнили кадры Красной армии или партизанщины.
Около часу дня пришли в большое село Рыбное… прекрасные широкие квартиры, обильный корм. Одним словом, так хорошо, что и уходить не надо.
Часа через два пошли к Каппелю за ориентировкой: у села Верхне-Амонашское[199] сосредоточены части под командой генерала Сахарова и Лебедева, готовятся к бою, чтобы пробиться через Кан. Каппель одобрил это, но никакой помощи не обещал — пускай справляются собственными силами, а нам надо еще хорошо отдохнуть, да и разбрелись мы изрядно, пока соберешь и кашу всю расхлебают. Приказал быть готовыми к выходу не позже пяти часов вечера… Так мы и управились с отдыхом, и выехали на широкую улицу села. Но не успели мы проехать и пяти верст, начинало уже темнеть — как навстречу начали попадаться отдельные сани, а затем и целые колонны каких-то разношерстных частей, от которых удалось узнать, что все атаки наших частей генерала Сахарова-Лебедева{107} с целью пробиться через Кан не удаются и, по-видимому, оба генерала скоро прибудут сюда же.
Снова совещание, как быть. От генерала Бангерского тем временем получено донесение, что он хотя и очень медленно, но продвигается вперед. Причина медленности его движения — глубочайший снег.
Каппель решил направиться на переправу, лежащую значительно южнее (выше) Верхне-Амонашского, на которую должен выйти и генерал Бангерский.
Но необходимо его колонну обождать, иначе ее может растрепать противник, как только узнает о нашем переходе через Кан.
Вернулись на места прежнего ночлега, вернее, большого привала; снова закусили и завалились спать, чтобы часа в два утра, затемно, выступить и прямой дорогой направиться к Кану для вторичного перехода через эту историческую теперь для нас реку. Даст Бог, вторая переправа (вернее встреча) не будет для нас столь роковой, как первая… девятого января.
12 января. Второй Кан
Ночью перед нашим выступлением получено было донесение, что наши части, атаковавшие переправы у Верх-Амонашского, наконец пробили брешь и хлынули через Кан. Противник отошел главными силами на город Канск, но отдельные отряды его рассеялись, и нам, по всей вероятности, придется с ними иметь дело.
Следовать в образовавшуюся брешь Войцеховский не хотел, так как нам надо было воссоединиться с «уфимцами», которых могли в одиночестве закружить партизаны. И Каппель присоединился к этому решению: тогда уже начинал чувствоваться недостаток пищевых средств даже и в богатых сибирских селах. Требовалось и настоятельно, чтобы при движении не было скопления масс на одном направлении: вот почему нам просто было невыгодно идти в затылок за Вержбицким и Ко, наоборот, пускай они занимают более северное и ближайшее к ж[елезной] д[ороге] направление, а мы пойдем по южным, еще не объеденным районам, хотя, быть может, и не таким спокойным и безопасным…
Впереди у нас должна была идти конница кн[язя] Кантакузена, а мы все за ней. Но, по своему обыкновению, князь снялся раньше, чем было назначено, и улетел настолько вперед, что бывший буран замел все его следы, пришлось проложить свой самостоятельный путь, и удачно: Кантакузен сбился с пути и проплутал всю ночь до утра, придя на переправу через Кан значительно позже нашего. На переправе мы соединились со всеми нашими, 2-й армии, частями, но, увы, сюда же вышли и части 3-й армии: эта посаженная на коней пехота как саранча все уничтожала на своем пути, а потому и избегали двигаться с ними в одной колонне. Однако на привале Барышников нас заверил, что он теперь же от нас оторвется, быстро выдвинувшись вперед, и что он уже наметил совершенно иной маршрут — продолжение переселенческого тракта: хотя по своему обыкновению местные крестьяне и отговаривали нас пускаться в этот малопроезжий путь, указывая, что теперь именно вся дорога занесена снегом в рост лошади и продираться будет очень тяжело. Опять начали передавать те же страхи, что было уже раз в Подпорожном: «Мы никогда не ездим здеся, да и никто еще не проезжал тута-ко, да и корки хлеба не достанете тама и фуража для лошадок…»
Не думаю, чтобы в этих случаях крестьянами руководил расчет: в сущности, им было, пожалуй, даже выгоднее, чтобы мы прошли где-либо по глухому району, а не через наиболее населенные участки. Скорее, это было желание искренно помочь нам в беде, по крайней мере, у меня лично сохранилось и, развиваясь, продолжает сохраняться такое впечатление.
Генерала Каппеля мы
