одним из первых, тотчас же выставил пост по дороге на город Канск, чтобы ни один крестьянин не мог выехать и выйти по этому направлению и разгласить раньше времени о нашем неожиданном появлении по сию сторону страшной канской тайги.
А новости были такие: во-первых, генерал Каппель при переправе через первый порог верхом на лошади провалился и промочил себе ноги: он по-прежнему ехал в лакированных сапожках, и их пришлось на нем разрезать. Второе, генерал Вержбицкий уже прошел благополучно мимо Красноярска по прямому пути, выйдя прямехонько на станцию Клюквенная. Нас всех они считают пропавшими, погибшими. Генерал Каппель, пересев в сани, уже отбыл на станцию Клюквенная. Канские большевики и партизаны ожидают нас на реке Кан, на переправах возле ж[елезной] д[ороги] и к югу, город Канск от партизан свободен и может быть с успехом нами занят… Так как боевые подвиги в нашу программу входить не могли, то Каппель категорически приказал всем двигаться к ж[елезной] д[ороге] на станцию Клюквенная, держась основного правила войны — идти врознь, а драться вместе. А что нам придется неминуемо и очень скоро столкнуться с партизанами — никто не сомневался: река Кан очень выгодный рубеж, чтобы нас не пустить дальше, а противник наш был — тасеевские партизаны, кроваво нас ненавидевшие и мстившие за гибель городского головы Канска, повешенного чехами за наклонность к большевикам. Кроме того, и занятие советскими войсками Красноярска явно должно было подогреть рвение партизан всех рангов и окрасок. Оттуда, из Красноярска, уже шли приказы и директивы по всей линии нашего будущего маршрута.
Так закончился наш действительно славный поход через страшную канскую тайгу. Тотчас по приходе на отдых в деревню Барга, наши части немедленно снаряжали в экспедицию на последний порог отряды скорой помощи, чтобы успеть подобрать оставшихся людей, кое-какое добро и лошадей. Многим, конечно, поживились и местные крестьяне, которым до самого разлива реки хватит что подбирать по пути нашего следования.
А сколько легенд будет пущено досужими лицами, сколько сказок и небылиц сложит местное население, воображение которого, безусловно, было сильно потрясено нашим незаметным, но истинным подвигом.
Высокий дух надо было иметь, чтобы, во-первых, решиться на такой переход, а второе — выполнить его, не пав до конца духом.
11.1.1920 года. Станция Клюквенная
После дневки в Барге мы с новыми силами «понужали» дальше. Выступили с ночлега-дневки позже обыкновенного, а потому и к ж[елезной] д[ороге] вышли, когда совсем уже стемнело: издалека, как только начало смеркаться, замаячили станционные огни, и было радостно снова хоть глазами приобщиться к культурной жизни. По пути нас никто не беспокоил, но на линии ж[елезной] д[ороги] нас, по слухам, ожидали неожиданности.
Странная, почти необъяснимая вещь — на всем нашем пути эти «слухи»: откуда они могли проникать к нам, когда о нашем движении никто не знал, и, по всей вероятности, они ползли через местное население, где так называемая пантофлевая почта была сильно развита и получила весьма определенное применение. Одним словом, далеко еще до выхода на ж[елезную] д[орогу] мы знали, что хозяева положения на ж[елезно]д[орожной] линии — чехи — чинят всевозможные препятствия нашему движению: опасаясь естественной отместки со стороны большевиков за самое невинное нам содействие, чехи, по-видимому, желали своим почти враждебным к нам отношением ослабить впечатление и усыпить подозрительность противника. И вот, нам становится известным, что чехи объявили довольно широкую полосу у ж[елезной] д[ороги] нейтральной и пытаются разоружать каждого нашего солдата, попадающего в эту полосу… Интересно, как они поступят с нами…
Ночлег наш предполагался в районе станции Клюквенная: нам не было возможности продвинуться дальше и подыскать себе ночлег вне нейтральной полосы, а кроме того, нам просто хотелось еще раз связаться с нашими эшелонами, успевшими пройти Красноярск, и попытаться их протащить дальше на восток из-под ударов красных от Красноярска.
Наконец, как мы могли, двигаясь по Сибирскому тракту, не нарушать нейтральную полосу, когда тракт и ж[елезная] д[орога] то и дело перекрещиваются.
Решили наплевать на нейтральную полосу и идти как нам удобнее и выгоднее. Ночная ли темнота или же нежелание местного чешского командования входить с нами в конфликты, но мы благополучно въехали в полосу отчуждения и заночевали в домиках пристанционного поселка. И ничего с нами не случилось: если наш приход, будучи неожиданен, не был своевременно чешским командованием обнаружен, то наше пребывание возле станции на глазах всего железнодорожного персонала не мог[ло] составлять секрета…
Тотчас же по прибытии на ночлег я отправился на телеграф станционный и пытался выяснить, где и какие наши эшелоны располагаются в районе восточнее Красноярска. Мне удалось довольно точно узнать, что эшелон штаба бывшей Ставки под начальством генерала Бурлина находится на ближайшей к Красноярску станции Зыково без какой-либо надежды на дальнейшее продвижение: даже эшелоны польских войск, стоящие значительно восточнее, мало имели шансов продвинуться дальше и, по всем видимостям, обречены.
Здесь же, на станционном телеграфе, мне удалось через приятелей-чехов (по Самаре и Уфе) узнать, что советские части не имеют намерения продолжать наше преследование, поручая задачу нас беспокоить и даже попытаться задержать тем многочисленным партизанским отрядам, которыми мы были окружены. Здесь, на станции, по «нейтрализованному проводу» я имел возможность познакомиться с частью тех распоряжений, которые отданы были из Красноярска в совдеп города Канска: как власть имущий, командир головной бригады 35-й советской дивизии, товарищ Грязнов, определенно и недвусмысленно указывал, как надо поступить, чтобы пресечь нам все пути по верхнему Кану. При этом давались откровенные инструкции и относительно тех наших частей, которые одиночным порядком могли появляться на линии ж[елезной] д[ороги], не доходя еще реки Кана: здесь рекомендовалось не стесняться «бумажным нейтралитетом полосы отчуждения», а идти на все, чтобы достигнуть главной своей цели — распыления и уничтожения наших отрядов. Даже и вмешательство[м] чехов надо было пренебречь, хотя бы для того или из-за того пришлось пойти на открытый с ними разрыв. Прочитав подобное заявление, я переглянулся с чешским командиром, читавшим позади моего плеча ту же самую депешу, ожидая, как он на подобную наглость будет реагировать; но, видимо, было сильно чувство дисциплины в чешских войсках или, быть может, это было чувство общего всему чешскому воинству стремления поскорее и безболезненней продраться на восток, чех полузакрыл глаза, молчаливо меня приглашая не обсуждать в данную минуту при наличии в аппаратной комнате телеграфистов-чехов эту тему…
Очень ценное сведение получил я от друзей чехов о прохождении наших остальных колонн: Вержбицкий со своими «воткинцами», сибирские казаки с полковниками Глебовым{102} и Катанаевым{103} во главе,
