на фоне белого снега, отбрасывая далеко огромные тени от костров.
Но весь этот гам ничто в сравнении с грохотом реки на перекате, и этот скрежет полузамерзшей воды по камням заглушал все прочие звуки, или, вернее, симфония людских голосов разыгрывалась на фоне однотонного, но от того еще более зловещего скрежета вод порога. Порог здесь разливался широко и полноводно: очевидно, даже и лютый мороз не в силах был его сковать или, быть может, на наше несчастье потеплело. Порог разветвлялся на несколько рукавов, и чтобы их объехать, надо было несколько часов колесить в полумраке среди никому неизвестной и прихотливой сети разнообразных потоков.
Прошедшая конница, а за ней и все пронесшиеся здесь сани проделали свою колоссальную и гибельную для всех последующих путников работу: все берега рукавов были размолоты, русла расширены и зияли, как бы приглашая в свою голодную пасть усталых путников. Конечно, утонуть здесь было невозможно, но при условии, что капля воды моментально замерзает на сорокоградусном морозе, намокнуть было страшно: лошадь, погрузившая ногу по колено в воду (а это была нормальная глубина на всех порогах) и почему-либо тотчас же не побежавшая, через пять минут не годилась уже никуда: водяной чулок обращался в крепкий ледяной футляр, и нога больше уже не сгибалась. Надо было или бросать лошадь, или же отогревать ногу у костра или горячей водой, что было одинаково и не менее опасно… Ведь не станешь бить по ноге топором, чтобы сколоть лед, как делали это с санями. Люди были в несколько лучших условиях, их защищал до некоторой степени шерстяной валенок, но тоже только до известной степени: чуть только вода просачивалась до тела, как получалось моментальное онемение всей конечности и отмораживание, а позже — гангрена. И люди, и лошади в особенности как будто чувствовали молчаливую глухую опасность, грозившую им за каждый неосторожный шаг, а потому выбирали долго и усердно свой путь через эту запутанную сеть каналов. Многих сбивали следы конницы, шедшей здесь сравнительно налегке и напрямик: напрямик на санях ехать было немыслимо, пришлось бы проделать более десятка переправ с риском засесть на одной из них навечно.
Когда подъехали ближе, увидали много трупов лошадей, лошадей, просто брошенных в каналах и заживо обратившихся в ледяную глыбу. Бррр. Ужасные, незабываемые картины: лошадь еще дышит, но уже не имеет силы биться, а вода ее заволокла всю и перекатывает волнами через этот дышащий труп. Животное дышит, дышит с ней вместе и в такт и вся ледяная глыба, ничего общего с живым существом не имеющая. Это непередаваемо, но это ужасно. Мимо, мимо таких картин.
А вот более счастливые экземпляры: они или брошены на льду, или имели силы туда выбраться, но они почти сухи; они не имеют только силы встать и уйти от этого ада ужасов. Хозяин бросил ей клок сена или соломы. Она не жует: у нее силы нет проделать жевательное движение, но она со слезой в умных глазах положила голову на солому и ждет покорно своей участи. Голодная смерть, мороз или волк докончат начатое. Вон там вдали, ближе к берегу, мелькают блуждающие огоньки фосфорически сверкающих голодных глаз хищника. Это судьба всех слабых!!
Но ужас, на островках, ледяных и мокрых, сидящие и лежащие фигуры одиночных людей: вез в санках своего больного товарища, лошадь не выдержала или санки прочно вмерзли в лед, и вот драма: надо бросать больного приятеля и скакать за выручкой в деревню… А выдержит ли больной долгого ожидания. А подобрать — никто не подберет: человеку человек — зверь.
Многие распростились на этом мрачном месте со своей жизнью[196], еще больше погибло здесь, в этом аду, лошадей. Многие вынуждены были обратиться в кавалеристов и бросить не только сани, но и все свое насущное добро.
Последнее несчастье произошло и с генералом Петровым, который должен был бросить и свои сани, и свой багаж на произвол судьбы на берегу порога «Широкого», а больную жену пересадить из саней на коня.
Выехав на широкую излучину реки, мы как-то сразу почуяли — «так вот где таилась погибель моя…»[197]
Нервы сразу навинтились на свои колочки, и началась музыка.
Я увидел, что надеяться тут не на кого: никакие адъютанты, которых, к слову сказать, и след простыл… никакие командующие и даже собственные кучера не помогут, надо самому приняться за дело.
Вылез из саней, прошел несколько вперед, чтобы ориентироваться в сети каналов. Сзади раздался крик: «Трогайте там вперед. Какого черта всех держите. Нечего там выбирать — вали прямо…» Я приказал немного свернуть и дать проехать нетерпеливым: они не замедлили на наших же глазах вклинить свои сани достаточно прочно в воду и вырубать их в течение нескольких часов. Ориентировавшись и выбрав маршрут, я повел сани шагом по сети бьющихся больших и малых каналов. Наконец, под самым берегом, по-видимому, мы подошли к самому главному руслу, которое перегородило весь фарватер: надо было брать препятствие. Остановились и начали переправлять первые сани, самые тяжелые — возок с моей женой. Русло было с обрывистыми, в аршин, по крайней мере, берегами и, это самое страшное — широкое. Вопрос — возьмут ли лошади смаху это препятствие… Разогнали коней, взвизгнули кнуты, и сани перемахнули через пропасть. Вздох облегчения, и переправа продолжалась дальше уже без особых сюрпризов.
Наконец, самое главное миновали, можно было теперь особенно не гнать лошадей и дать им передохнуть. А сзади стон и гвалт продолжались с новой силой.
Чуть забрезжил свет утра, но мы уже были далеко от грозного переката. А как было бы легко, если бы «Широкий» встретился нам в начале пути при солнечном свете. И жертв было бы меньше, и мучений.
Солнце стояло уже высоко, «в дерево», как говорят в народе, когда показались строения деревушки Барги: сначала мельница, а затем уже и улица самой деревни. Крупной рысью пошли лошади, почуяв близкий и заслуженный ими вполне отдых. Мы, все без исключения, от самого порога довольно крепко дремали. На площади нас встретил генерал Макри и указал нашу квартиру.
В первой комнате, большой и хорошо протопленной, спали вповалку чины Макри. Нам предназначалась маленькая уютная комнатенка с единственной кроватью. Выпив наскоро чаю, все повалились спать и проспали до вечера.
Хорошо закусили, выслушали все новости от генерала Макри и снова до утра завалились спать: опасаться, что нас здесь застукают красные, не приходилось, мы как снег на голову свалились на местных жителей, а Макри сообразил: придя в деревню
