оставили внизу, приказав дать им что-нибудь пожевать, а сами поднялись по заплетенным ступенькам в землянку. Живо наставили чайник и наскоро закусили чем Бог послал. Мужчины выпили по рюмке водки, которая от мороза тянулась как ликер…
Затем снова сани и снова «понужай» (по-сибирски — «погоняй») раздалось по канской тайге, со дня своего создания Творцом не видавшей подобной картины. Мы имели еще в себе достаточно бодрости духа, чтобы любоваться встречными картинами или шутить: а вот как выскочит из берлоги прибрежной медведь, что будем делать, воображаю, как бы удивился «Михайла Иванович» при виде такого избранного общества!!!! А картины, одна прекрасней другой, и по жути, и [по] своей подавляющей грандиозности превосходящие самое пылкое воображение, сменяли одна другую: насколько хватал глаз в глубину берега и по реке — всюду тянулся сплошной лес, сосновый, еловый и кедровый. Деревья все как на подбор, сосна к сосне, — мачтовый. Нигде ни лысинки, ни прогалинки. Изредка, когда попадались устья ручьев или горных рек, можно было заглянуть немного подальше, но все же не особенно глубоко. Что было особенно замечательно и особенно жутко, что оба берега были совершенно одинаковой высоты: видимо, Кан с огромным напряжением пробил себе ложе через скалистый массив, и горы не желали ему уступать ни пяди, угрожая задавить его, сжать в своих холодных каменных объятиях… а вместе с ним и нас, жалких, но дерзких!! Только при резких поворотах русла реки, которых за весь путь я насчитал всего-навсего три, один берег несколько начинал уступать в высоте другому, но ненадолго.
А мороз все крепчал, и в другое время это нас бы пугало — замерзнем, а в нашем положении путешественников, имеющих впереди еще шесть порогов, один другого страшней, надо было только радоваться морозу…
Три-четыре порога мы перемахнули засветло: это были, быть может, и более суровые препятствия, но легко обходимые, так как пороги не пролегали через все русло и их можно было объехать. В одном только месте пришлось на несколько саженей съехать со льда и выбираться на землю. Здесь мы едва не скатились с обрыва, но добрые сибирские кони вывезли прекрасно…
Совсем уже под вечер нарвались на полынью, и совершенно неожиданно тяжелый возок Войцеховского застрял. Это было чрезвычайно опасно: как только сани останавливались в воде, моментально они примерзали и их надо было вырубать топором. Я заволновался: выругал адъютантов, легко перескочивших препятствие впереди и не предупредивших об опасности нас, сзади едущих; набросился на кучку конных, равнодушно взиравших, «как тонет их командующий». Всадники, устыдившись своего равнодушия к участи своего начальника, быстро слезли, и топоры заработали вовсю.
Около часу ночи мы вновь встретили рыбацкий шалаш-землянку. Остановились. Я взобрался по крутому обрыву и вошел в землянку: густой дым, стоявший в ней, долго не позволял рассмотреть, кто находился в шалаше, но я чувствовал, что здесь людей набито битком, да и костер пылал вовсю.
Наконец из дыма и тумана начали выплывать незнакомые физиономии: в таком наряде, я полагаю, и брата родного не узнал бы. Но вот раздается знакомый голос, приглашающий к огоньку. Узнаю генерала Бордзиловского, а за ним из мглы выплывает тонкий профиль генерала Молчанова{101}, командира рабочих Ижевского завода. Проглотив чашку чая и отправив по чашке этого бодрящего напитка в сани Войцеховского, я вернулся к своим саням, чтобы продолжать наш путь. Когда я сверху посмотрел в темноту на реку, там, как в муравейнике, толклись длинными струями сани. Сани, сани, лязг полозьев о лед и камни, звон подков, щелканье бичей и унылое, далекое и в то же время какое-то близкое и родное — «понужжжаааай…».
Видимо, и люди, и лошади уже начинали сдавать. Чаще и чаще видны отсталые, выехавшие к сторонке: одни подкармливают своих лошадок, другие возятся, наскоро оправляя сбрую или сани, третьи перепрягают лошадей, выбрасывая подбившихся коней. Тут же на льду эти заморенные клячи должны найти себе вечное успокоение: или от голода, или от мороза, или же, наконец, что вернее всего — под зубами волков, которые стаями неслись за нами, подбирая все оставшееся. Брошенных людей мы еще не замечали… а должна прийти и их очередь…
Около четырех часов утра, т. е. через сутки после нашего выезда из Подпорожного, усталость стала сказываться все тяжелее и тяжелее: жена несколько раз уже впадала в полуобморочное состояние, и приходилось останавливаться, чтобы подкрепить ее глотком водки, ничего другого предложить было нельзя, все основательно замерзло: курица и хлеб были жестки, как камни, их не брал ни нож, ни топор. Они откалывались, и мясо курицы отлетало одновременно с костью. Положив их маленькими кусочками в рот, едва удавалось проглотить эти кусочки льда. Войцеховский не терял мужества и имел силу рисовать жене заманчивые картины, как мы еще будем в жарких странах с попугаями, бананами и тому подобное.
В одном месте, в темноте, сбились с дороги и попали на коротком пороге прямо в воду, чуть не произошла катастрофа, только сильные кони выручали нас. И все же, несмотря на нечеловеческую усталость, лошади бежали очень спорой рысцой.
Но вот. Чу!.. что это такое?! Все оживились: вдали послышался шум, сначала неясный, похожий на раскаты грома. Затем все как будто утихло, и слышно было переливание воды по камням. Снова взрыв, уже более ясный, звуков, похожих на человеческий голос. Это, по всей вероятности, опять сакраментальное — «понужжжаааай». Но почему же раньше его не было так слышно.
А вот блеснул и огонь, настоящее пожарище!. Что, это горят леса или костры, нами же разложенные? А может быть, это уже и конец — деревня и берег! Право, было у всех у нас такое впечатление, что мы целые сутки плыли по безбрежной и чуждой нам стихии, и вот наши передовые части достигли наконец желанного берега… «Земля, земля» — так вот и ждешь, что закричат все и вы с ними. Но где же последний и самый грозный порог «Широкий». Неужели мы его продремали. Спрашиваю кучера, не было большого порога? Отвечает, что не миновали еще. А от него до деревни Барга каких-нибудь восемь верст!! Наконец, вдали обрисовался крутой, лесной и высоченный берег, весь пылающий в отблесках пожарища, разложенного где-то внизу. И звуки стали яснее, разборчивее, членораздельней: орали, гикали на лошадей, свистели, хлопали кнутами сотни людей на широком русле реки, делающей в этом месте крутой поворот. Выехали и мы на эту широкую арену человеческих и особенно лошадиных страданий: всюду, по всему руслу реки, копошились черные пятна саней, людей и лошадей
