квасом, прошел Васька Ухватов, мой старый дружок. Остановился против Збарского. Качнулся. Спросил:
— Ну как? — И кивнул на меня: — Классно?
— Обыкновенное дело, — ответил Збарский. — Солдат пехоты должен уметь работать ногами.
— Х-ха! — удивленно выдохнул Васька. — Да ведь он же шофер.
— Один черр-т, больше елозит брюхом под машиной, чем возит.
— Ну, тут ты загнул, — запел высоким голосом Васькин дед. — Пехота — она матушка. Неприятеля бьют все, а города берет пехота. Так-то-сь…
— Брысь ты, стратег! — Ледышки глаз Збарского вспыхнули недобрым светом.
Дедок скорбно заморгал белесыми ресничками. Стало совсем тихо. Последняя грубость экспедитора переполнила чашу моего терпения. Я резко встал и в том же небрежном развальце, в каком выбивал стукоток-выходку, пошел на Збарского. Кровь тяжело, толчками билась в висках. Я не сознавал, что делал.
— Ты дрянная шкура, Збарский! — кинул я ему и, полуобернувшись к столу, ткнул окурком в тарелку.
Збарский продолжал сидеть, положив ногу на ногу. Я надвинулся на него, тряхнул за плечи. Он вскочил. Грохнула табуретка.
— Убери руки, Отелло! — взвизгнул он. Его потное лицо стало белым.
— Вот это я и хотел увидеть. Можешь сесть, цуцик.
Я круто повернулся. Тишина еще висела, когда я сказал ему со своего места:
— Ты покусал бы язык, если б знал, что строит эта пехота за протокой.
— Известно что. Солдатский сортир на двенадцать персон, — угрюмо отозвался Збарский.
— Я мог бы сказать тебе, слепец, сюда вот-вот доставят…
— Ракеты?
— Нет, конфеты, — зло отрезал я. — А впрочем, да. Ра-ке-ты!
Три слога — три выстрела. И все в масляный блин — в лицо Збарского. Вот она какая, эта распехотная пехота!
Так случилось непоправимое. И самое горькое: я не сразу это понял.
— Такой бы вести лежать на месте! — выкрикнул вдруг Васькин дед с какой-то особой смешинкой в голосе и тут же забил, захлопал в ладошки, запритоптывал одной ногой, вращаясь на другой, и неожиданно запел не по-старчески озорно и громко…
Небо уже было седым, с краснинкой на востоке, когда я пошел провожать Машу. Мы шли вдоль железнодорожной насыпи рука в руке. На душе было хорошо, празднично, но в глубине жила непонятная внутренняя неловкость.
Под насыпью затарахтела повозка.
— Эг-гей, Леха! Сойди на минутку, — крикнул кто-то.
Голос был знакомый Я извинился перед Машей и быстро побежал на дорогу, где меня ожидал Степан Хворов, кузнец совхоза «Привольный». Как и мы с Машей, он возвращался со свадьбы. В повозке что-то лежало, прикрытое полушубком.
— Дарья. Жена, — объяснил Хворов, перехватив мой взгляд. — То спит, то дремлет. Есть разговор, Алексей…
— Что ж, давай. Только учти… — я махнул рукой в сторону Маши, ее одинокая фигурка маячила на насыпи.
— Да я коротко… Ты ведь помнишь, я тоже служил в армии и знаю кое-что, не только «Ряды вздвой!» — Степан помрачнел. — Но вот насчет потрепаться — замок. У нас взводный говорил так: «Болтун — это распечатанное письмо…»
— «…Которое все могут прочесть», — докончил я, наливаясь злостью. — Болтун! Кто болтун?
— Э, да ты неплохо знаешь, что говорил наш взводный! Прощай. И не ершись. Лучше крепенько подумай. На свадьбе могла быть настоящая сволочь.
Разговор наш закончился, и кузнец уехал. «Настоящая сволочь!» — звенело в моих ушах.
Ночью я не спал. Казарменное окно из синего стало черным, потом побурело, а я глядел и глядел в него бездумно, без желания что-то увидеть. «Распечатанное письмо… Болтун…»
Перед подъемом сон сморил меня. Внезапно я будто рухнул в омут, но тут же проснулся — горнист играл тревогу.
По казарме поспешно двигались солдаты, лязгали оружием и, подпоясываясь на ходу, выбегали строиться. В голосе горна мне послышались зов, повеление, угроза. Я вдруг взмок от внезапной догадки: «Я, я виновник». Мысленно соединить, связать в один узел эти два события — мое поведение на свадьбе и тревогу — я не мог, но и не мыслил другой причины для объявления тревоги.
Сбегая по лестнице, я увидел через распахнутую дверь за четким строем стоящих у реки солдат черно-серые свитки дыма. Ветер гнал их из тайги с того берега по раздольной стремнине. Горел лес. Второй раз за недолгое время. И это сняло с моей души тяжкий груз: «Не из-за меня тревога». Вдоль строя ходил командир автороты капитан Матвеев. Он подавал команды. Перебирая колесами березовые кругляшки, устилавшие топкую речную пойму, автомашины поползли на паром. Заскрипел трос. Поплыли.
Я думал, что мое горе, мои думы пропадут, утонут в работе. Нет, не пропали, не утонули. Скребли и скребли мою душу, точили без конца. Падала подрубленная сосна, махала макушкой, а я думал: «Вот так и я подрубил, подсек. Вот так же и упадет». Что подсек, что упадет — толком не знал. «Настоящая сволочь!..» Приходила мысль, что настоящей сволочью на свадьбе и был этот Збарский, что он нарочно взвинтил меня грубостью, чтобы я сорвался, открылся. И я действительно сорвался, залаял, как щенок… «Збарский. Кто он, этот Збарский?» Я был знаком с ним еще до свадьбы, но злость, ярая злость на себя вытеснила из моей головы все, что я помнил о нем. Позор, позор!
Открытое, распечатанное письмо теперь гуляло по свету, беззащитное, доступное и злой воле, и обывательскому любопытству. Оно могло стать лакомой добычей. Чьей? Кто охотник? Збарский? Или кто-то другой? Или никто? В памяти всплыл тощенький старичок в белом френчике из рогожки. На свадьбе он сидел против меня. Гость этот пил мало — пригубит стаканчик, тут же поставит его на стол, улыбнется не то мне, не то кому-то другому, достанет маленькую розовую расческу, подстропалит свой чубик-хохолок, тронет усы — направо, налево, дунет на расческу и сидит, забавляясь сигареткой, чистенький, праздничный, нездешний. У старичка был пустой подбородок-висун, темное красноватое лицо, а кустики бровей и усы белейшие, будто из мытой-перемытой кошмы; «Чужой», — неотступно лезло в голову. Я приписывал деду особую, двойственную роль. На свадьбе он был гостем, определенной фигурой. Теперь определенность исчезла — дед стал неизвестным. Это усиливало сомнения. Мое душевное состояние, изнурительная борьба с огнем, страшная картина разгула стихии — все это давило, угнетало, наталкивало на предупреждение, мнительность, и я решил: «Чужой».
С пожаром сладили в полдень и — в обратный путь. В кабине, не отрывая глаз от лесной дороги, я долго, медленно, подробно рассказывал о своей беде и думах сидящему бок о бок солдату Ведерникову.
— Да, де-ела, — задумчиво протянул он, ероша волосы зажатой в горсть пилоткой. — Слушай, а может, и не было этого? А? Может, водочка?..
— Кто его знает, — я сам удивился тому, что сказал. Я хватался за соломинку.
— Вот что, — другим, твердым голосом заговорил Ведерников. — Катанем давай к переезду. Гости, вернячком,
