еще не все разъехались. Перехватим, поспрашиваем — кто что слышал…
Это был небольшой, но самовольный крюк. Мы взяли вправо, объехали старую пустошь и покатили по большаку. До переезда — несколько встречных машин, знакомых — никого. Но вот в придорожной рощице блеснула на солнце красная дуга. В кустах стояла лошадь. В телеге сидел зять брата. Подъехали. Поздоровались. Спустя минуту Ведерников и мой родственник стояли в стороне, старательно скручивая цигарки.
Вернувшись, Ведерников с треском захлопнул дверцу и раздраженно кинул:
— Не то, Алексей. Не то мы делаем.
Из Лешки я уже стал Алексеем.
— Ты же сам это предложил.
— Вот и не то. Савелий говорит, что трепотню твою слышали все. Понятно? А тот старичок, которого ты подозреваешь, билетный кассир на разъезде. Мужик — куда лучше. Лет тридцать в партии, воевал с Колчаком. Да и этот… экспедитор. Дельный, говорят, инженер… — Ведерников постегал себя пилоткой по колену. — Самое верное — признаться. Пусть проверяют те, кому положено.
В часть вернулись в опозданием. Капитан Матвеев прицелился на меня жестким, осуждающим взглядом:
— Я не узнаю вас, Рещиков. Ваши плутания на машине — произвол. Что с вами? Отправляйтесь на собрание, а утром — зайдете ко мне… Я жду честных слов.
Финала у этой повести пока нет — следствие продолжается. Что касается военной тайны, то судьба ее стала для нас новой тайной. Пока неизвестно, появилось ли на чужой военной карте условное обозначение полигона за протокой или же распечатанное письмо было тут же вновь запечатано целомудренным молчанием тех советских людей, которые слышали Рещикова.
Душа на замке
Это было почти неправдоподобно: лихой солдат Зубаха плакал, как нервная барышня. Лежал в чернобылье за спортивным городком, громадный, и, уткнувшись лицом в мокрые кулаки, беззвучно глотал слезы.
— Да ты что это, Зубаха?
Ефрейтор Савватеев случайно набрел на товарища и встревоженно тронул его за плечо. — Слышь-ка…
Зубаха молчал.
— Отбой скоро, Василий.
Снова молчание.
Зубаха еще долго лежал неподвижно, потом медленно поднялся, пряча лицо от ефрейтора, и нетвердо, будто на чужих, ватных ногах, пошел к казарме…
«Что за беда придавила Зубаху? Такой ведь орлище», — размышлял командир роты капитан Ордынцев, направляясь на другой день к спортивному городку.
Сбитень Зубаха, оголенный до пояса, в тапочках на босу ногу, степенно вышагивал по пыльному плацу с брандспойтом в руках, навешивая перед собой крутую серебряную радугу.
— До перекура-то как, Зубаха, далеко? — кинул командир роты после взаимного приветствия и, щелкнув портсигаром, достал папиросу.
— В самый раз, товарищ капитан…
Через две-три минуты они сидели на скамье, под тополевой шапкой, и сосредоточенно дымили. Ордынцев пробовал настроить разговор на душевный лад, но этого не получалось. Зубаха держался отчужденно, был скуп на слова, пасмурен.
— Тяжело? — неожиданно прямо спросил капитан.
— Да нет… — солдат вздохнул, запнулся. — Вы это о вчерашнем?
— О вчерашнем? Что же случилось, Зубаха?
— Да так, нервы…
— Может, с женой что? Письма-то пишет?
— С женой полный порядок, товарищ капитан, а письма… — Зубаха полез в карман и достал пухлый сверток в желтом кашемировом платке. — Писем целая торба.
— Скучает?
— А вы почитайте.
— Чужие письма — чужая душа: Не принято читать их постороннему человеку.
— Э, да что там. Хотите, я сам прочитаю, — Зубаха выдернул из пачки приметный красный конверт. — Вот к примеру: «Привет из Елани. Здравствуй, муженек. Здравствуй, зеленая роза, здравствуй, зеленый букет, здравствуй, мой миленький Вася, шлю я горячий привет. Добрый день, возможно, и вечер, откуда я могу узнать? Пишу я днем, но вам, возможно, придется вечером читать. Позвольте, милый Васенька…» — На этом месте Зубаха внезапно застеснялся. — Читайте сами, товарищ капитан.
Письмо молодой жены дышало и светилось большим настоящим чувством. Это чувство не могли похоронить ни пустые альбомные стишки, ни прорва изуродованных слов, ни та отчаянная смысловая чересполосица, когда рассказ о племяшах Танечке и Петеньке сменялся наивными уверениями в верности, чтобы затем уступить место делам колхозным и тут же вновь повернуть к Танечке с Петенькой.
— Хорошее письмо, хорошая жена, — раздумчиво заключил Ордынцев. — Но ведь это давненько писано.
— Думаете, избаловалась? Нет, товарищ капитан. Почитайте вот новые письма…
— Зачем же, Зубаха. Верю. Верю и так. Но советую: не закрывайте душу на замок. Делитесь с товарищами, заходите ко мне… Вы ведь так и не сказала о вчерашнем. Что же придавило вас?.. Безделица? Нет, Зубаха, мужская слеза зря не выкатится. Густо она замешана.
— А тут была пожиже девичьей. — Зубаха вымученно улыбнулся и обеими ладонями хлопнул себя по коленям. — Обещаю, товарищ капитан. Обещаю, буду заходить, делиться… Я понял вас.
Нет, Зубаха не понял своего командира!
Ни в этом случае, ни позже он так и не распахнул своей души. Она осталась закрытой на замок. Это был тяжкий амбарный замок темных сил прошлого. И лишь после того, как грянул преступный выстрел, после многодневных тягостных раздумий на гауптвахте, очных ставок с Ордынцевым и Савватеевым, после короткого, но бурного свидания с женой, Зубаха открылся. Заговорил честно. Признался!
Но поздно, поздно, солдат!
Вот что говорил он в суде:
— На пристани, как только пароход вскричал второй раз, мать сунула мне маленький червленый крестик. «Вот тебе бог и защита, с ним советуйся, ему молись, он же и спасет тебя, если что». Потом обернулась на жинку, снова на меня и говорит: «А вертихвостке своей, сынок, внуши. Накажи ей. Люто накажи. Так, как это делал Хрисанф Палыч».
— И что же, — спросил председательствующий, — внушили?
— Крестик я бросил в воду: мне было с ним как-то неловко, а жену предупредил.
— Люто?
— Да что вы. Так, по-домашнему. Дескать, не загуливайся, чтобы не болтали, слушайся матери.
— А кто же этот Хрисанф Павлович, которого мать ваша ставила вам в пример?
— Мой дед, пчеловод. А вообще-то верующий. Сильно верующий.
— Ясно. Ну, а на что бы вы могли сослаться, подсудимый, чтобы подтвердить ваши признания, которые мы здесь только что слышали?
— У вас есть письма… Мои письма, письма матери, жены, Хрисанфа Палыча, сестренки.
Письма. Тридцать восемь писем. Они уложены в четыре больших пакета, вшиты в уголовное дело Зубахи и носят теперь казенное имя — вещественные доказательства. Но казенно лишь их название, а сами они — жизнь. Иные теплы, чисты, переполнены грустью, верой, другие гневны, хотя тут же нежны и простодушны, третьи дышат отравой, на них плесень веков, но все это — жизнь.
Да. Прав Зубаха. Письма живописали, как завязался и вызрел горький плод преступления.
Замужество Веры, колхозной свинарки, было ранним и, пожалуй, опрометчивым. По выражению матери подсудимого, невеста была еще «совсем малютошная, в несовершенных годах». Сельский
