Соединяясь с морозным запахом морской воды и угля, все смешивалось в один пленительный запах, который приносил со всех концов мира ветер романтики!..
Ранней весной ему удалось совершить заграничный рейс в Александрию на пароходе Русского общества «Цесаревич».
Наивность была одной из главных черт характера Александра Степановича. Она не оставляла его всю жизнь. Когда пароход ошвартовался в Александрии, он отправился за город: ему казалось, что Сахара и львы совсем близко. Одолев несколько широких, пыльных и жарких улиц, он добрался до оросительной канавы с мутной водой. За ней тянулись плантации и огороды. Путешественник был разочарован: он видел дороги, колодцы, пальмы, но пустыни и львов не было.
Посидев у канавы, вдыхая запах застоявшейся воды и глины, он отправился обратно. На пароходе он рассказал матросам, что в него выстрелил бедуин, но промахнулся. Подумав немного, он прибавил, что у дверей одной арабской лавки стояли в кувшине розы. Он хотел купить одну из них, но красавица арабка, выйдя из лавки, подарила ему цветок и сказала: «Селям алейкум».
С Александра Степановича было достаточно этой фантазии. Так ли говорят арабские девушки, когда дарят цветы, и дарят ли они их неизвестным матросам, он так и не узнал до конца жизни...
Летом его потянуло домой. Он продал все, даже краски, которые он захватил из Вятки, чтобы «рисовать на берегах Ганга цветы джунглей». Его самую большую драгоценность, китайскую чашку, у него давно украли. Но он не мог расстаться с полной формой настоящего матроса: в ней он хотел появиться в Вятке...
Капитан одного угольщика взялся довезти его до Ростова-на-Дону «за работу». Так же он добрался до Калача, а оттуда, по железной дороге, — до Царицына, без билета, конечно, и до Казани, хотя его ссаживали три раза.
От Казани капитан Вятского парохода «Булычев» взял его бесплатным пассажиром и даже разрешил есть с командой. Но пароход сел на мель на перекате, и последние двести верст Грин прошел пешком. Шел он по жидкой грязи, поливаемый дождем и продуваемый студеным ветром, целую неделю.
Когда стал виден голубой купол вятского собора, путешественник выстирал свою голландку в ручье, отряхнул брюки, почистил башмаки, умылся и в полдень шел по деревянным тротуарам города, привлекая внимание прохожих.
— Где же твой багаж? — спросил отец после первой радости встречи.
— Пароход сел на перекате, и я последние двести верст ехал на почтовых лошадях, — ответил блудный сын. — Вещи остались на почтовой станции... Знаешь... Понимаешь... Не было извозчика...
4
Грин прожил в Вятке один год. Он всячески пытался найти себе занятие: служил писцом в канцелярии, переписывал роли для театра, посещал железнодорожные курсы, был банщиком на станции Мураши, переписывал по заказу отца годовые отчеты земства... Но не было ему в жизни ни места, ни занятия.
Его снова потянуло к морю, он почему-то выбрал Баку. Весь его капитал составляли данные отцом пять рублей, а имущество — плетеная корзинка с необходимым бельем, подушка и старое одеяло.
Он много бродил по стране и часто забывал подробности своих странствий. Но холод и мрак этого отчаянно тяжелого года навсегда остались в памяти и сердце.
Денег ему едва хватило на то, чтобы добраться до Астрахани, да и то пришлось продать кое-что из белья. Оттуда, по совету какого-то бродяги, на маленьком пароходике он доплыл до так называемого Двенадцатифутового рейда, который оказался настоящей улицей на воде. Пароход прибывал туда поздно вечером, и у Грина осталось впечатление иллюминации в море: огни пристаней, пароходов и барж сияли вверху, а отражения — внизу. В Баку он попал уже привычным ему способом: «за работу». Дальше начиналась тьма голодного и холодного безвыходного существования босяка.
Александр Степанович был человеком с пылким и точным воображением. Все его фантазии устойчиво жили в его памяти. Но все попытки вспомнить подробности бакинского существования были сходны с усилиями припомнить ускользающий сон.
Сначала Грин поселился жильцом в квартире у старика грузчика, но безработица среди моряков была велика, и Грин очень скоро перебрался в ночлежку. Но и из ночлежки его выгнали, когда он пожаловался, что у него украли мешок с вещами. Окончательно превратившись в босяка, он ночевал в духанах, не топившихся зимой, прямо на полу, «за ради Христа», или в недостроенных домах, на груде сваленных кирпичей, а иной раз в пустых котлах, лежавших возле заводов, под опрокинутой лодкой или просто где-нибудь под забором.
Скорчась, засунув пальцы под мышки, чтобы не отморозить, положив под голову камень, прикрытый шапкой, он лежал и дрожал, пока дрожь не навевала своеобразного нервного тепла, — быть может, просто бесчувственности — и ненадолго засыпал, чтобы утром, чуть рассветет, бежать в трактир, согреться и выпить стакан водки, а если денег не было — в ночлежную чайную, где за три копейки давали чай, фунт белого хлеба и три куска сахара. Часто это было его единственной пищей за сутки...
Когда водились деньги, Грин учинял пир в «кишечном ресторане». Какой-то предприимчивый татарин жарил на огромной сковороде кишки и давал на копейку целую тарелку плохо промытых, но горяче-румяных рубленых бараньих кишок, залитых жиром. Лакомством также считались рыночный пирог с ливером, колбаса, крашенная фуксином в розовый цвет, арбузы и дыни, которые шли почти задаром. В такие дни «богатства» Грин позволял себе пить чай с белым хлебом по нескольку раз в день.
После пропажи вещей он стал настоящим босяком., Работа попадалась только случайная и далеко не каждый день. Ситцевая рубашка, старый картуз, бумажные коричневые брюки, рваные опорки — таков был его наряд.
Одно время он работал на заводском дворе за шестьдесят копеек в день — прибирал, подметал, таскал какие-то трубы. За восемьдесят копеек в день он забивал сваи. Эта работа ему нравилась своим однообразием и бездумностью. В субботу вечером подрядчик приносил деньги и четверть водки: кроме поденной платы каждый получал по стакану. В доках он соскребал краску с пароходов. На погрузке леса на суда платили по рублю, но работа была слишком тяжела. «Стрелять» он так и не научился: он не умел складно врать или нагло преследовать свою жертву, пока она не откупится какой-нибудь мелочью. Только один раз серьезный молодой матрос, которому он скованным от стыда языком бормотал: «Три дня не ел, только что вышел из больницы», повел его в харчевню, заказал столько пищи, сколько босяк мог съесть, ответив на слова благодарности: «Сам знаю, всякое бывает»...
К несчастью, зимой Грин заболел малярией. Лихорадка
