штаны, жилетки — и пытался перепродать его на Солдатском базаре с прибылью. Но от природы лишенный коммерческих способностей, чрезвычайно стеснительный, он кончал тем, что спускал свой товар в убыток. Пробовал он также торговать рамочками, которые делал в мастерских при ночлежном доме: выпиливал их из фанеры лобзиком и покрывал лаком или оклеивал фольгой. Но и эта торговля не имела успеха...
Ел он даже хлеб далеко не каждый день. Ночью падающий снег таял на полуголом теле. Тупое отчаяние, сопровождающееся галлюцинациями, сменялось столь же тупым безразличием. Он уже не ходил, а ковылял на дрожащих ногах. И лишь трогательное участие такого же босяка, как он, молодого веснушчатого рыжего парня, спасло Грина. Если этот молодой оборванец добывал деньги — работой или «стрельбой», — он тотчас же кормил неудачливого товарища и платил за ночлег.
Судьба разлучила их: босяк нанялся матросом на какое-то судно, а Грин, когда наступила теплая погода, с восторгом принял предложение работать на рыбных промыслах — плата восемнадцать рублей в месяц на готовых харчах.
Ему выдали очень высокие рыбацкие сапоги с ремнями под коленом, цветную бумазейную блузу и кожаную фуражку. Артель работала на большом плоском острове, далеко от Баку.
Жили рыбаки в каменном доме с земляным полом и крышей. Кормили хорошо: на обед вареная или жареная белуга, утром — чай с белым хлебом и чашка икры, которую ели ложкой.
Работа была трудной. Вдобавок с еще большей силой вернулись припадки малярии, однако Грин боялся об этом сказать: могли прогнать с работы. Ночью он горел и трясся, утром болела и кружилась голова, дрожало и ныло все тело.
Выдержал он только неделю и, получив расчет, вернулся в Баку, где его положили в больницу. Адские приемы хины временно освободили его от лихорадки.
Знакомый пожилой босяк предложил ему идти на Северный Кавказ побираться, нищенствовать. Талант гриновского спутника обнаружился очень скоро: еще не покидая города, он настрелял у прохожих больше рубля и набрал в домах целый мешок всякой снеди. Но Грина, как всегда, преследовали неудачи, и он вынужден был поступить на иждивение бродяги.
Однако туманные намеки босяка не понравились Грину. По-видимому, он намеревался ограбить какой-нибудь уединенный дом, а если будет нужно — убить его хозяев. Не без труда Грину удалось отделаться от опасного товарища, который раза два уходил, снова возвращался и звал. Наконец он отстал, прокричав:
— Ну, так пропадай тут: лезь в хомут, если так тебе нравится... Дураков работа ищет!
Грин некоторое время работал в пекарне. Ему нравилось развозить на телеге хлеб, нравилось купать после этого лошадь и купаться самому. Когда пекарню почему-то прикрыли, он пристал к артели землекопов, которые работали на постройке железной дороги. Но после двух дней работы на солнцепеке лихорадка снова свалила его: не было силы возить тачку с грузом в двадцать пять пудов.
Возвращался Грин пешком. Но вместо того чтобы идти проезжей дорогой или вдоль железнодорожного пути, он легкомысленно двинулся по берегу моря.
Солнце палило беспощадно, кричали суслики, звенели кузнечики. Вначале он шел бодро, но скоро захотел пить. Он прибавил шагу, но холм сменялся холмом, бесконечно тянулась линия берега, а ни реки, ни ручья или человеческого жилья не попадалось на его пути. Ядовитый озноб пробегал по телу, красные круги лежали на белом песке, жажда стала мучением.
Глядя на морскую воду, он примачивал голову, глотал соленую слюну, то шел спотыкаясь, то почти бежал — все дальше и дальше, рыдая и громко призывая на помощь, лишь с одной мыслью: он знал, что если присядет или упадет, его ожидает смерть!
На закате солнца он наконец увидел дерновую крышу промысла. Исступленно крича: «Где вода?», он добежал до бочки, упал перед ней на колени и жадно припал к ней сгоревшим ртом. Его вырвало. От слабости он упал навзничь. Тогда один рыбак стал поить его из кружки. Зубы стучали, он глотал рыдая, чувствуя страшную боль в горле. Тогда другой рыбак догадался вылить ему на голову ведро воды...
«...В таком утолении жажды нет радости, — рассказывал он, — оно мрачно, тягостно и кажется почти преступным!» Ночью он отчетливо видел во тьме странные, жуткие галлюцинации. Ему чудилось, что он в вагоне, полном не тьмы, а зловещих сумерек. В углах сидели, опираясь руками о пол, жуткие волосатые существа с огненными глазами. Их толстые длинные хвосты шевелились, как у крыс... Только дым крепкой махорки прогонял эти сны наяву...
Скрывая болезнь, Грин нанялся матросом на товаро-пассажирский пароход «Атрек», делавший круговые рейсы по Каспийскому морю.
Последним впечатлением от Баку был огромный пожар. Одновременно горели лесные склады в порту и нефтяные резервуары черного города. Все было охвачено и наполнено дымом — улицы, дома, склады. Люди дышали дымом, и днем было темно, как ночью. Огня не было видно, только движущиеся дымовые горы, вращающиеся черные занавесы, трепещущие дымовые извержения. По воздуху летали горящие куски деревьев, и взлетали вверх огромные конические крыши резервуаров диаметром в двадцать — тридцать метров. Это казалось не бедствием, а концом света...
Почти весь рейс Грин был в бреду и не понимал, где он, не запомнил ни капитана, ни лиц матросов, ни гаваней. Очнулся он лишь на Двенадцатифутовом рейде вблизи Астрахани: совершенно неожиданно его оставила лихорадка.
По расчету, за вычетом стоимости продовольствия (которого он не ел), он получил шесть рублей, на которые он приоделся: купил косоворотку, бумажный пиджак, брюки и морскую фуражку. Не хватало только на башмаки.
До Вятки он добирался, как всегда, «зайцем». Его ссаживали несколько раз, но он упорно садился на следующий пароход. Чтобы спастись от контроля, он придумал следующее: когда корабль давал гудок, приближаясь к пристани, он спускался на планшир — род карниза, идущего вокруг судна, и садился, держась за канат, невидимый с палубы. «Где ты был? — спрашивали матросы. — Ведь мы тебя ищем».
На последнем пароходе ему повезло: он встретил возвращавшегося домой котельщика из Баку. Вдребезги пьяный мастеровой вдруг неожиданно полюбил Грина и в припадке великодушия купил ему новые «баретки» — летние парусиновые башмаки.
Отец встретил сына радостно и слегка растерянно. Из писем он знал, что сын устроился хорошо, плавает матросом и не собирается возвращаться.
— Ну вот... был в Баку, лежал на боку, — бесхитростно острил он, когда сын, стараясь держаться бодро, небрежно рассказал ему кое-что о своих приключениях. — Ну, а как насчет денег?
— Деньги? Деньги есть всякие: и золотые, и серебряные... — солгал сын, которому было стыдно.
Ночью
