сильно нетрезвый отец разбудил сына:
— А ну, Александр, давай-ка деньги! Давай, давай! Ты все зря истратишь... то-то вот... Давай!.. То-то вот...
Пришлось сознаться, что он солгал.
— Так зачем же ты лжешь? — спросил отец с недоумением...
Зиму Грин снова провел в Вятке. Он очень бедствовал. За переписку ролей для театра ему платили гроши. Он пробовал писать прошения, сидя в трактире за столиком, но успеха у клиентов не имел. Почерк у него был плохой, без завитушек, прошения он составлял сухо, излагая только суть, а просители хотели, чтобы было «пожалостливей», «доходило до сердца». Медяки, которые он получал, тратил так: на две копейки покупал в трактире чашку вареного гороха с постным маслом, на три копейки хлеба, на две — жареного картофеля. Было хорошо, если оставалось на чай и на табак.
Заработки совсем прекратились, когда в трактире появился «дока» — с красным носом, в опорках и засаленном сюртуке. Он брал просителей тем, что сразу говорил: «Ставь». Мужик зубами развязывал узелок платка, и оба прекрасно понимали друг друга.
Тогда Грин стал собираться на Урал. Он мечтал разыскать клад или найти самородок пуда полтора весом: чары Райдера Хаггарда и Густава Эмара все еще не оставляли его!
Стоял морозный февраль. Одет путник был в теплый пиджак, меховую шапку и старые валенки. Отец дал на дорогу три рубля.
Шел он по тракту пешком. Иногда крестьяне подвозили его на попутных санках. Однако в сильные морозы лучше было идти, чем ехать. Ночевал в крестьянских избах. Редкая семья соглашалась взять с него деньги за ужин и ночлег. Он предпочитал бедные избы: хозяева их были радушнее и приветливее, чем зажиточные крестьяне.
Он изучил этикет деревенского ужина. Вся семья садилась за стол, причем каждый, перед тем как сесть, крестился на иконы и облизывал свою ложку. Потом нужно было по очереди черпать из общей миски щи или молоко. В зажиточных домах подавали также толокно, разведенное квасом и сдобренное постным маслом, и варенец. В бедных — вареный картофель и квас с луком.
Все за столом молчали, даже дети. У Грина с собой был чай. Хозяйка с худо скрываемым удовольствием ставила самовар, и все, особенно женщины, пили чай без конца, потея от удовольствия. В знак конца чаепития каждый должен был перевернуть свою чашку и положить на ее донышко недогрызенный кусочек сахара.
А утром, еще затемно, при свете лучины, испив квасу и поев ржаных лепешек, которые успела напечь хозяйка, он снова шагал по широкому снежному тракту, обсаженному столетними березами, одетыми в пышное белое кружево...
В Глазове он побывал в гостях у Петрова, своего бывшего учителя по Вятскому городскому училищу. Весь вечер и часть ночи они провели в спорах о литературе. Грин читал свои стихи и горячо отстаивал любимого писателя Горького — ведь в судьбах их было много общего: бродяжничество, голод, жестокие испытания нищенской жизни...
Остальной путь Грин проделал по железной дороге. Кондуктор запер его в пустом вагоне, и всю ночь он провел в борьбе с одолевавшей его сонной одурью и морозным оцепенением — было больше двадцати градусов мороза. Утром, отпирая вагон, кондуктор сказал:
— А я думал, что ты уж помер!
Вокруг стояли круглые горы, заросшие синим лесом. Мрачный и дикий вид страны не испугал Грина: эта страна золота казалась ему страной Густава Эмара и Майн Рида. Идя по дорогам Урала, он то и дело поднимал разные камни и осматривал их: его не оставляла мечта найти хотя бы небольшой самородок. Ему грезились костры в лесу, карабины, тайные притоны скупщиков золота, сокровища и пиры, медведи и индейцы. Заметив, что докатился до индейцев, он оглянулся, но никто не слышал его мыслей на дикой дороге.
Золота он не нашел, но медведя встретил. Сбившись с пути, он зашел в глубину леса и вдруг услышал за спиной громкое сопение. Вспомнив совет бывалых людей, Грин сошел с тропки и, встав около толстого кедра, начал обтесывать его топором. Слабо заревев, медведь побежал за ним. Долго, сопя и фыркая, медведь стоял у него за спиной, глядя, как идет работа. Затем он обошел кругом дерева, сшиб лапой гнилой пень и, услышав вдали человеческие голоса, важно удалился в чащу. Грин долго сидел, покуривая махорку, переживая приключение.
Грин работал чернорабочим в паровозном депо, на рудниках, на приисках, возил на домну руду и перетаскивал слитки, валил лес и спускался по рекам на сплаве. Но нигде он не задерживался надолго: работа была тяжкой, от зари до зари, и к вечеру он так уставал, что часто не мог ни есть, ни читать. Вдобавок он знал, что если останется на одном месте надолго, то никогда не найдет дороги к другой жизни, о которой втайне мечтал.
Жил он обычно в рабочих казармах, сложенных из гигантских бревен кедра. Вокруг стен шли нары, с потолка свисала сильная керосиновая лампа, а посредине красовалась раскаленная докрасна железная печь, нагонявшая тропическую жару. Главным в этой картине был ярко-желтый цвет всего окружающего: пола, стен, столов, сушащихся портянок, рубах, людей и самого воздуха. Это была рудная пыль — пыль железной руды, скопившаяся годами.
Грин к весне продал шапку и купил картуз. Развалившиеся валенки пришлось сменить на лапти. Он притворялся опытным бродягой и мало отличался от окружающих его людей, среди которых были воры, люди, сбежавшие с каторги, беглые солдаты. Никто их не тревожил: фальшивый или чужой краденый паспорт покрывал все.
Местной аристократией были «хищники» — они и сами себя так называли. Их одеждой, предметом мечты всех остальных, были татарская шапка из барашка с четырехугольным, черного бархата верхом, высокие сапоги выше колен, с ремешками под коленом и серебряными подковами, бумазейная рубашка с высоким воротником, застегивающаяся на синие стеклянные пуговицы, и черные бархатные шаровары.
— Есть такие золотые места, — рассказывал Грину один из них, — о которых знаем только мы, хищники. Есть верховое золото: сорвешь пласт дерна, и с корешков травы стряхиваешь, как крупу, чистое золото, есть «карманы», полные самородного золота и песка. Попади на такой карман, будешь всю жизнь богат!
Прельщенный этой призрачной мечтой, Грин подговорил одного рыжебородого мужика идти вместе за кладом. Однако уже в пути спутник сообщил ему, что он бежал с каторги, куда попал за поджог трех домов. А на первом же ночлеге у одинокой женщины с тремя детьми этот благообразный благодушный мужичок, лежа на полатях, стал уговаривать товарища убить хозяйку и детей и ограбить избу.
