Он говорил так страшно просто и деловито, что Грин испугался, золотой дым вылетел из его головы, и он постарался как можно скорее отделаться от своего спутника.
Грин стал работать в лесу. Он поселился в бревенчатой избушке вдвоем с дроворубом Ильей. Это был огромный добродушный мужик с рыжей бородой, с толстыми губами и глазами-щелками. Работа была для него игрой: выйдя до рассвета и возвращаясь в потемках, он еще в состоянии был печь «пельмени» — плоские пироги из пресного теста с сырым мясом. Наевшись «пельменей», которые он запивал водкой, как другие запивают водой, он благодушно и усердно просил, слегка заикаясь:
— Александра, расскажи сказку!
И Грин, увлекаясь простодушным восхищением Ильи, рассказывал ему фантастические истории, переиначивая и варьируя все, что помнил: Перро, братьев Гримм, Андерсена, Афанасьева, сказки «Тысячи и одной ночи»... А когда весь запас иссяк, он сам начал выдумывать всяческие истории. Так креп его талант превосходного рассказчика.
Илья был необыкновенно восприимчивой аудиторией. Он ревел как бык над «Снежной королевой» Андерсена, до слез хохотал над приключениями Иванушки-дурачка и задумывался, распустив толстые губы, над «Аленьким цветочком». После долгого раздумья он резюмировал:
— Угробила она его, ведьма!..
Грязь, вши, изнеможение, одиночество угнетали Грина. Иногда он тосковал и не мог работать. Дремучий, молчаливый лес окружал его. Стук упавшей шишки, треск дятла, скачок белки — все это воспринималось как события. Мальчиком он стремился к дикой жизни в лесу, а теперь понял, как такая жизнь, в сущности, ему чужда.
Проездом он на несколько дней остановился в Вятке. Для отца он придумал новую фантастическую сказку: на Урале примкнул к разбойникам, тайно мыл золото в лесу, прокутил целое состояние... Но отец уже ничему не верил. Он мечтал, что сын найдет свое место в жизни, станет уважаемым человеком: капитаном, инженером, врачом — ведь учителя говорили о его завидных способностях. А тут...
Грин решил стать солдатом. Он добровольцем поступил в царскую армию. Это был акт отчаяния. Ему надоело быть «шпагоглотателем», как он говорил...
Полк, в котором он служил, стоял в Пензе. В нем царили самые жестокие нравы. Через четыре месяца рядовой Александр Степанович Гриневский бежал из полка и несколько дней скрывался в лесу. Его поймали и приговорили к трехнедельному строгому аресту.
Пензенские эсеры усердно снабжали строптивого солдата агитационными листовками и брошюрами и помогли ему бежать вторично, снабдив его фальшивым паспортом. При побеге он разбросал листовки и пробрался в Одессу, а затем в Севастополь. Отныне он перешел на нелегальное положение.
С явочным паролем «Петр Иванович кланяется» он пришел в Одессе к сотруднику «Одесских новостей» Геккеру. Полупарализованный старик встретил гостя недоверчиво и отказался дать агитационную литературу, сказав, что это какое-то недоразумение. Да и самому Грину казалось, что он участвует в какой-то игре. Впоследствии он иронически говорил о Севастопольской организации, что вся она состояла из курсистки «Киски», фельдшерицы «Марьи Ивановны» и домашнего учителя, большого краснобая, который любил громко возглашать на улице: «Надо бросить бомбу!»
Тем не менее Грин со страстью отдался агитационной работе. Он был превосходным пропагандистом, вел работу среди матросов и солдат. На одном нелегальном собрании после его выступления тихий и робкий солдат вдруг бросил на землю фуражку и воскликнул:
— Эх, пропадай родители и жена, пропадай дети! Жизнь отдам!
Его уже знали в революционных кругах. Однажды, когда с кипой эсеровской литературы он возвращался из Саратова, на Харьковском вокзале за стол против него сел молодой офицер.
— Не бойтесь меня, — сказал он. — Вы Гриневский? Вы бежали в прошлом году, предварительно разбросав прокламации?
Что-то подсказало Грину: можно признаться.
— Ничего. Я вам сочувствую, — сказал офицер, пожимая ему руку. — Я вас не выдам!
Грин боялся, что его арестуют, но офицер не солгал...
В Севастополе он жил на отдаленной улице, вблизи тюрьмы, в подвальной, совершенно пустой комнате. Не было ни столов, ни стульев, лишь один матрас. Он спал, ел и писал на полу. Днем он бродил по городу, ходил на раскопки в Херсонес. Ему понравился вид окрестностей, на которые он смотрел сквозь цветные стекла Херсонесского монастыря, и огромные греческие амфоры, вкопанные в землю, в которые жители собирали дождевую воду. Он бродил по набережной, где, словно выросшие из моря, торчали острые латинские паруса, и по тихим улицам, поросшим зеленой травой. Он уже жил в воображении в своих будущих городах: Лиссе, Зурбагане, Гель-Гью, Гертоне. Стояла прекрасная, задумчиво-яркая осень, полная запаха морской воды и нагретого камня.
...Его арестовали на Графской набережной, когда он собирался ехать на нелегальное собрание солдат и матросов.
— А не прогуляться ли нам в участок? — спокойно и мирно сказал городовой.
До конца жизни он не мог забыть режущий сердце звук ключа ворот Севастопольской тюрьмы, где он просидел два года...
На допросе он отказался отвечать, даже не назвал своего настоящего имени, объявил голодовку. «В общем, поведение Григорьева было вызывающим и угрожающим» — такая запись осталась в архивах охранки. Ему грозили каторгой и даже виселицей — он молчал.
Его друзья готовили побег. «Киска» добыла тысячу рублей. Было куплено парусное судно, чтобы отвезти Грина в Болгарию. За сто рублей был нанят извозчик, чтобы доставить беглеца на пристань.
В назначенный день и час, во время прогулки арестантов, через стену тюремного двора была перекинута веревка с узлами. Но взобраться по тонкой веревке Грину не удалось: его заметили и солдаты открыли огонь. Во время вторичного допроса прокурор вдруг мягко спросил:
— Нет ли у вас знакомых, которые могли бы ходить к вам на свидание?
Арестант уже открыл рот, но присутствующий на допросе жандарм вдруг кашлянул, и по его взгляду Грин понял, что чуть не попался.
— Нет! — сказал он. — У меня нет никого: ни родных, ни знакомых.
Во сне он часто видел, что свободен, что ходит по улицам Севастополя. Мука при пробуждении достигала иногда силы душевного расстройства. Отец писал: «Подай прошение о помиловании». Но он не знал сына, который, понимая, что ему грозит виселица, готов был скорее умереть, чем просить прощения.
Он не оставлял мысли о побеге, придумывал планы, один другого сложнее и запутаннее. Сидя на четвертом этаже тюрьмы, он мечтал пробить потолок, чтобы вылезти через отверстие на чердак. Потом его увлекла мысль размягчить известково-ноздреватый камень стен, сверля в нем отверстия и заливая их серной кислотой, или взорвать стены динамитом. Но ни сверла, ни серной кислоты, ни динамита у него не было. Он хотел напасть
