на надзирателя, заткнуть ему рот, надеть его форму и отобрать ключи или выбежать в открытую калитку во время прогулки...
Вскоре после ареста его посетил архиерей из Симферополя. Это был дородный, высокий человек с зычным голосом.
— Вам незачем приходить сюда, — сказал Грин. — Мы не дикие звери, чтобы смотреть на нас из пустого любопытства.
— Нет! Вы и есть дикие звери, — сказал архиерей отступая. — Я думал, что вы — люди, а теперь вижу, что точно: вы есть звери!
Он ушел, отказавшись зайти к другим арестантам.
Через год пришел другой архиерей, старенький, сгорбленный и лукавый. Он долго бранил узника за то, что он много курит. И действительно, в камере стоял дым, как в кочегарке. Уходя, он стянул с полки четвертку табаку арестанта и ловко спрятал ее в рукав...
Наконец состоялся военно-морской суд. Подсудимый, как рядовой, должен был стоять, не присаживаясь, не имел права курить и должен был отвечать на вопросы: «Так точно!», «Никак нет!»
Прокурор требовал для Грина двадцать лет каторжных работ. Суд приговорил рядового А. С. Гриневского к бессрочной ссылке на поселение в отдаленнейшие места Сибири.
Его освободила революция 1905 года. Да и то не сразу: адмирал, начальник гарнизона, согласился освободить всех, кроме Грина. Тогда четверо рабочих-большевиков отказались покинуть тюрьму, если вместе с ними не будет выпущен Грин. Они заперлись вместе с ним в камере. Через двадцать четыре часа после такого «бунта» все наконец были освобождены.
Грин уехал в Петербург, но вскоре снова попал в руки полиции: хватали всех амнистированных революцией и без суда и следствия отправляли в ссылку. Его сослали в город Туринск, Тобольской губернии. На другой же день после прибытия в ссылку этапным порядком Грин бежал оттуда, пробрался в Вятку, где отец выкрал ему из больницы паспорт недавно умершего А. А. Мальгинова. С этим паспортом Грин прожил до Октябрьской революции.
Первый рассказ Грина «Заслуга рядового Пантелеева» был издан нелегально, для распространения в качестве агитационной брошюры среди солдат-карателей в 1906 году, за подписью А. С. Г. Весь тираж был конфискован в типографии и сожжен полицией. Автор считал рассказ погибшим, и лишь после смерти писателя он был найден в I960 году в архиве московской жандармерии.
Первый легальный рассказ писателя был опубликован в газете «Биржевые ведомости» в 1906 году.
В 1907 году Грин обратился к А. М. Горькому с просьбой помочь ему выпустить первую книгу. Ответное письмо Горького не сохранилось, но в следующем году вышла в свет книга «Шапка-невидимка». А. С. Грин — как он подписывался всю жизнь — стал профессиональным писателем.
Александр Степанович всегда несколько стеснялся слова «писатель». Не знаю, было ли это следствием его скромности или он хотел подчеркнуть свое отличие от господствующих в то время в литературе символистов, акмеистов, футуристов, последователей Чехова и подражателей Леонида Андреева. Знакомясь с кем-нибудь, он неизменно говорил:
— Беллетрист Грин!
Любовь к Эдгару По, «безумному Эдгару», и великолепному стилисту романтику Стивенсону он пронес через всю жизнь. Из современных ему писателей он больше всего любил Максима Горького. Горький был близок ему своей жизненной судьбой, сходной с его жестокой юностью. Он также очень любил Куприна, с которым познакомился в юности, когда тот жил в Балаклаве, а Грин — в Севастополе. Любил за великолепный оптимизм, за большой талант. Но литературного влияния этих писателей Грин не испытал.
Долго и мучительно Грин искал самого себя как писателя — свой неповторимый стиль, тему, глубоко личную, которая могла бы взволновать юные сердца, наполненные любовью к романтике, верой в будущее. Он не выдумывал свою необыкновенную страну, не переносил на бумагу свои мечты, но преобразовывал окружающую его действительность в благородный сверкающий сплав, из которого было сделано то волшебное перо, которым были написаны его книги.
Он начал с прокламаций и агиток. Первый его рассказ тоже был оружием в политической борьбе того времени: его политическая тенденция была обнаженной и ясной.
Заслуга рядового Пантелеева заключалась в том, что по приказу пьяного ротного командира во время подавления «крестьянских беспорядков» Пантелеев ни за что ни про что убил деревенского парня. За этот «подвиг» ему подарили пять рублей и дали чин младшего унтер-офицера. Однако далеко не всем поступок Пантелеева казался заслугой и подвигом.
Ефрейтор Гришин гневно говорит герою:
«Домой придешь — жрать нечего, начальство дерет последнюю шкуру... Ты и тогда, свои нашивки наденешь? Сам себя усмирять пойдешь? Дашь сам себе, и отцу, и матери по двести розог?.. Лучше какой ни есть беспорядок, чем такой порядок, где просят хлеба, а дают — пулю!..»
Первая его книга «Шапка-невидимка» была посвящена нелегальной работе революционеров-подпольщиков. В те годы Грин писал еще очень неуверенно, с оглядкой: ему казалось, что за его спиной стоит толпа читателей, готовых осмеять каждый рассказ писателя-босяка. Кроме того, он разочаровался в эсерах, скептически относился к их программе. Поэтому он писал не о подвигах эсеров, а об их душевных потрясениях, разочарованиях и муке. Рассказы были выстраданы им; ему хотелось в своей борьбе быть не одиночкой, а говорить со всем народом. Он сам еще не подозревал о той буре сюжетов, которая зрела в нем, ища выхода.
По иронии судьбы он снова был арестован за принадлежность к партии эсеров, с которой давно порвал, снова сидел в тюрьме и был выслан на два года в Архангельскую губернию — сначала в Пинегу, потом на Кегостров.
Как ни странно, в ссылке он отдохнул и поздоровел. Период голода и скитаний был позади. Он охотился, бродил по лесу и много писал. В эти годы он нашел себя. В 1909 году был написан «Остров Рено», который он сам считал своим первым настоящим рассказом.
Вернулся Грин в Петербург уже сложившимся писателем. Он много работал, — за годы до революции он печатался более чем в ста периодических изданиях: газетах, журналах, альманахах, и выпустил несколько книг. Его рассказ напечатали в самом серьезном журнале того времени — «Русская мысль».
Этот свой рассказ он подписал А. А. Мальгинов.
Были у него и другие псевдонимы. Наконец появился псевдоним Грин, под которым он писал до самой смерти. Но не желая, чтобы его принимали за иностранца, он подписывался не А. Грин, не Александр Грин, но всегда А. С. Грин.
Его часто сравнивали с Эдгаром По, Р. Стивенсоном, Р. Хаггардом, Брет-Гартом, Ф. Купером, Д. Лондоном, Д. Конрадом. Это его очень мучило. «Мне трудно, — говорит он в одном письме. — Нехотя, против воли, признают
