трясла его через день — от двенадцати часов дня до двенадцати другого дня. Он радовался сорокаградусному жару, который согревал его ночью, но так ослабел, что почти не мог работать. Денег совсем не было даже на чай, и он все время пил воду, а ел объедки хлеба, которые подбирал на цинковых столах.
Когда работы не было, он ходил в «театр босяков»: смотреть, как играют в орлянку.
Это была азартная игра, и полиция запрещала ее, но тем не менее ей самозабвенно предавались все босяки, сходясь где-нибудь на пустыре или в тупике. Кроме босяков, играли в нее «по-крупному» котельщики, получающие по три копейки с заклепки, токари, слесари и даже мастера — в дорогих костюмах, блестящих ботинках, в каракулевых шапках или синих суконных картузах. Александр Степанович рассказывал, что ему приходилось видеть круг, уставленный столбиками золотых монет и стопками кредитных билетов, когда ставили по сто рублей «на удар».
Правила игрь! были строгими. Пятак или, при большой игре, серебряный рубль нужно было метать очень высоко, вертеться он должен был «бабочкой», а не винтом. Запрещалось метать вогнутые или фальшивые пятаки.
Ритуал разрешал каждому игроку поймать монету на лету — «на счастье» или для проверки. Один раз Грин видел, как жестоко били какого-то профессионального игрока, который метал «двухорловый» пятак. Для этого две монеты распиливали вдоль и потом спаивали оловом две половинки с орлами. Иной раз монету просверливали близко к решке и заливали ее оловом.
В те годы в Баку в большом ходу были фальшивые рубли — чугунные и стеклянные, лишь посеребренные сверху. С тех пор у Александра Степановича выработалась привычка, получив рубль, с силой бросать его на тротуар или прилавок: хрупкие фальшивые монеты при этом разбивались.
Игра в орлянку сопровождалась такой отборной руганью, что Грин, человек очень сдержанный и замкнутый, часто не выдерживал «красноречия» игроков и уходил, как он говорил, «очистить уши»...
Многое из пережитого в Баку забылось, но иные фигуры босяков долго являлись Александру Степановичу во сне, — а сны он видел длинные и сложные и хорошо их помнил. Чаще всего его собеседниками были Рваный рот, Купецкий сын и Васька Несчастный.
Рваный рот был высокий оборванец с полуинтеллигентным актерским лицом. Обычно он обходил столики, выпрашивая «рюмочку». Он принадлежал к той породе босяков, для которой не опохмелиться до полудня — значит умереть. Один раз он долго приставал к компании, сидевшей за одним столом. Когда ему отказали, он стал их ругать. Его прогнали. Тогда он взял толстый стеклянный стаканчик, разбил его о камень у входа и, тихо подкравшись к столу, молча и страшно хватил стеклом одного из пьяниц по лицу и, прижав стакан, стал его вдавливать и вертеть.
Били его все присутствующие — смертельно и страшно. Били бутылками, ногами, табуретками, кололи вилками, грызли ему ухо, вырывали волосы, прыгали на нем. Наконец один босяк всунул ему в рот руку и разорвал рот до уха, которое само превратилось в кусок кровавого мяса. Несчастный остался жив только потому, что явилась полиция и его увезли на извозчике.
Месяца три его не было видно по кабакам. По-видимому, он лечился в больнице. Наконец Грин как-то встретил его в духане. Он был трезв, прилично одет. От левого угла губ до уха тянулся рубец, но вместо опухшего, дикого и грязного его лицо было осмысленным, человеческим и даже приятным. Он вылечился от запоя и работал на рыбном промысле.
И Грин тогда подумал, что если у человека есть воля, то он способен совершить все, даже то, что кажется выше человеческих сил. С этого дня, как говорил он, у него появилась воля к победе и вера в будущее.
Васька Несчастный был обратным примером навсегда погибшего человека. Это был кругломордый босяк, всегда трясущийся с похмелья, с темно-лиловым лицом, босой — летом и зимой. Он никогда не работал, но уверял, что знает коновальное ремесло, умеет гадать на воде, «наводить порчу» и делать фальшивые деньги. Он говорил также, что знает, как достать неразменный рубль. Но такого рубля у него не было. Взамен этого он за бутылку водки позволял бить себя по голому пузу палкой изо всей силы три раза или разбивать о голову горшок.
Купецкий сын действительно был сыном богатого купца из Астрахани, изгнанный из дому за «художества». Получал он от отца по двести рублей, с перспективой полного прощения, когда исправится. С темной бородкой, с испитым лицом гуляки, он всегда ходил в синем кочегарском комбинезоне, который он называл пижамой, в лихо заломленной соломенной шляпе, на ходу приплясывая и присвистывая. Однажды Грин встретил его в духане — он был одет в дорогой синий английский костюм, в панаме и, сидя за столом, угощал всех присутствующих французским сухим белым вином, которое, не смея отказаться, босяки с отвращением пили. Блудный сын заявил, что он получил от отца пятьсот рублей и полное прощение и на днях едет домой.
Дней через десять Грин встретил его в том же духане. Он был бос, одет в какие-то тряпки, один глаз был подбит и кровоточил. Он высморкался с приложением к ноздре пальца и, подойдя к стойке, спросил водки. На вопрос Грина, почему он босячит, купеческий сын признался, что сызмальства тоскует его душа и из богатого дома тянет на бродяжную жизнь.
Его ожидало наследство в три миллиона рублей...
Весной на нефтяных промыслах в Сураханах, далеко за городом, вспыхнул пожар нефтяного фонтана. За плату по рублю в день была быстро набрана команда босяков человек в триста. Идти пешком, в жару, было тяжело. Черные и мрачные острия вышек показались больному Грину страшными, как дурной сон. Пропитанная нефтью земля, без малейшего признака зелени, запах керосиновой лавки, неприятный вкус во рту, геометрический и однообразный пейзаж вышек и нефтяных цистерн, полный дикого напряжения и таинственности, — все навевало ужас и глухую тоску. И Грин был рад, когда фонтан через два дня забили пробкой, и, переночевав на полу какой-то рабочей казармы, где клопов было столько, что они сделали пол «почти ажурным», он смог вернуться «домой» в Баку.
Из всего этого нефтяного эпизода Грин запомнил лишь легенду, которую рассказали ему местные рабочие. В одном месте стали бурить скважину, и вдруг ударила желтая жидкость с приятным запахом. Попробовали — оказалось превосходное баварское пиво! Выяснилось, что пробурили какой-то обширный пивной погреб, попав в очень большую бочку...
Ослабевший от голода, больной Грин не мог работать. Тогда он занялся «коммерцией»: покупал старье — рубашки,
