за которую хорошо платят.
Все же Грин отправился в плавание: то ли «зайцем», то ли помощник капитана понадеялся, что он заплати? позже. Но путешествие было отравлено шутками матросов, которые хором твердили: «Гриневского ссадят в ближайшем порту». Желая смягчить начальство, он бросался везде, где работали, где был нужен и ненужен: ворочал брашпиль, тащил канаты, свертывал их на юте и баке, замерзая, нес вахты... В Одессу он вернулся без копейки денег, но с двумя вещами: драгоценной китайской чашкой из тончайшего фарфора и привезенным из Греции узким ножом в ножнах с прямой ручкой из шлифованного пестрого камня. Для этого он продал за четыре рубля свое полосатое байковое одеяло, которое стоило десять. «Зачем тебе чашка?» — спрашивали матросы. Но он не мог объяснить им то, что плохо понимал сам. Это была жажда красивых вещей...
Снова Грин поселился в здании береговой команды. Но его пришлось скоро покинуть.
Смотритель бординхауза невзлюбил Грина. Он называл его «малахольный», «псих», «лодырь», издевался над ним и в насмешку твердил при посторонних, что Хохлов его дядя.
Однажды он загадочно сообщил, что Хохлов требует Грина к себе.
Ничего не подозревающий Грин нашел Хохлова в бешенстве.
— Скажи, пожалуйста, — с места заорал он, — какой это я тебе дядя?
— Вы мне не дядя. Я не понимаю...
— Ты врешь! Ты всем говоришь, что я твой дядя и что я сделаю тебе все, что ты только пожелаешь!
— Кто вам сказал такую чепуху?
Разыгралась безобразная сцена. Призванный на очную ставку, смотритель нагло отрицал свое участие в сплетне, которая разрослась и превратила Гриневского в незаконного сына Хохлова. Взбалмошный Хохлов кричал, выкатывая глаза. Александр тоже кричал сквозь слезы. В результате он был изгнан из бординхауза.
Переночевав в порту под балками эстакады, он утром пошел в больницу, где осмотревший его врач с сомнением покачал головой, сказал, что, по-видимому, нужна будет операция, и положил больного Гриневского в хирургическое отделение.
Однако скоро выяснилось, что операция не нужна: опухоль рассосалась, раны затянулись струпом. Через две недели Гриневский выписался из больницы. Денег в кармане не было.
Наступил настоящий голод. Питался Грин объедками хлеба, который он выпрашивал у матросов и собирал на столах обжорки. Иногда он просто намазывал хлеб горчицей и круто солил его. Получался «пашкет», как называли его босяки (паштет).
Приближалась зима, и нужно было думать о ночлеге. Но денег не было даже на ночлежку. Он пробовал просить милостыню, «стрелять», как говорили бродяги, но из-за страшной застенчивости у него ничего не получалось. Он променял свои довольно крепкие башмаки на опорки, брался за собирание старого железа, продавая его по копейке за фунт. Приходилось ночевать в порту, на складах, вползая под край брезента, прикрывавшего товар, спать на соломе, забившись между ящиками, или проводить ночь, зарывшись в груду стружек. Утром приходилось бегом бежать в трактир или обжорку, чтобы хоть немного согреться...
Грин всегда презирал маленькие парусники (дубки по-черноморски), в которых обычно перевозят дешевые грузы: соль, черепицу, арбузы. Но он даже обрадовался, когда получил предложение поступить на судно «Святой Николай», идущее в Херсон с грузом черепицы. Команда была невелика — всего три человека: шкипер, он же судовладелец, его сын и «матрос за все с оплатой в шесть рублей в месяц»... Спорить не приходилось.
Рейс был трудным. Грин готовил обед на железной печке, колол дрова, держал вахту на баке и почти не спал. Было неудобно и холодно спать на голых досках, положив под голову черепицу и накрывшись рваным тряпьем. Было четыре-пять градусов мороза при сильном ветре. Хозяева помыкали им, как собакой, ругали и издевались над ним. Груз лежал и в трюме и на палубе — до бортов, и ходить приходилось прямо по черепице. Естественно, что иногда он давил одну-две черепицы; тогда сын ругался и кричал, что за каждую испорченную черепицу матрос заплатит по двенадцать копеек.
Но море было таким близким, а горизонт таким чистым и прекрасным, что хотелось плыть и плыть без конца. Изредка стая дельфинов обгоняла дубок. Их быстрые прыжки из воды, открывавшие темные спины, белое брюхо и маленький хитрый глаз действовали на Грина упоительно. На рассвете шестого дня маленький парусник плыл уже в низовьях Днепра. Это был пленительный мир камышовых островов, лазурно-стальных протоков под алым светом встающего солнца. Все вдруг стало розовым — заря, камыши, вода. Настоящего берега не было видно. В этом пышно-зеленом, ярко пылающем мире зеленые отражения под водой, отражения встречных парусов, золотое вино солнца и торжественная белизна облаков, которые образовывались на глазах из клубов поднимающегося светящегося тумана, — все сливалось в картину полного счастья щедрой и непобедимой природы.
Когда парусник бросил якорь в Херсоне, Грин заявил, что служить такую собачью службу больше нс будет и попросил расчета. С руганью хозяева подсчитали раздавленную черепицу и заявили, что матросом заработано два рубля, а если подсчитать их убытки — рубль двадцать за побитую черепицу и рубль задатка, который он уже получил, — с Грина причитается двадцать копеек!
Обращения к городовому и в разные учреждения ни к чему не привели. Тогда Грин плюнул, засел в чайной, где было тепло, и на последний гривенник спросил чаю.
За длинными столами чайной мужики и бабы аппетитно ели из больших белых плошек накрошенные помидоры с луком, обильно приправленные постным маслом, уксусом, солью и перцем. Видя, что «молоденький, жалостный матросик» подбирает недоеденные куски хлеба, сердобольные женщины наспех состряпали ему такой же «рататуй» из помидоров, отрезали полхлеба и собрали копеек пятнадцать мелочью.
Переночевав в ночлежке, Грин утром сел без билета на колесный пароходик «Одесса». Никто не ругал его за «безбилетность», а суровый повар, видевший, как он греется у окна кухни и вдыхает съестные запахи, вечером, не говоря ни слова, влил в жестяной бак полведра борща, бросил туда фунта три вареного мяса и дал целую булку и ложку. Голодный моряк, как скромно и ласково говорят на юге, «покушал» все до конца...
Зима была очень холодной, но Грин провел ее сравнительно неплохо. Прямо по возвращении из Херсона, он, близкий к отчаянию, забыв о всяком самолюбии, отправился к Силантьеву, помощнику Хохлова. Тот устроил его на работу маркировщиком на складах с неплохой оплатой — рубль десять копеек в день, а если работы не было, — шестьдесят копеек. Ему нравилось работать в пакгаузе. Кругом все было пропитано пряными запахами далеких стран. Он любил ощущение изобилия товаров вокруг себя. Все пахло: ваниль, финики, кофе, чай.
