хозяйке он задолжал. Положение было безвыходным. И только тогда Грин решился воспользоваться рекомендательным письмом, которое дал ему в поезде управляющий братьев Пташниковых.
Появление просителя с письмом произвело в конторе некоторую сенсацию. Бухгалтер Хохлов, весь в веснушках, с рыжим цветом лица, широко раскрыл глаза, которые и без того были навыкате, и осыпал посетителя вопросами:
— Почему не пришел раньше? Есть ли деньги? Как отпустили мальчика из дома без денег и знакомств?
— Я хотел сам, — твердил Грин, — я хотел устроиться сам...
Хохлов дал ему рубль, его помощник — шестьдесят копеек, и велели прийти завтра с вещами.
Грин расплатился с хозяйкой, остальные деньги со свойственной ему беспечностью истратил на апельсины, орехи и изюм, последний раз переночевал в подвале и со своей тощей корзинкой утром был в конторе.
Хохлов его поместил в бординхауз — дом для «береговой команды» Русского общества. Из жалости новому жильцу даже дали подержанные башмаки. В доме стояли койки, как в больнице, с чистыми простынями, подушками и байковыми одеялами. Кормили хорошо: утром — чай с хлебом и салом, в полдень великолепный «флотский» борщ и мясо с макаронами или кашей, вечером — остатки от обеда. В воскресенье давали третье блюдо: сырники или компот. У стены стоял ящик, обитый цинком, полный белого хлеба; каждый брал сколько хотел.
Однако в этом доме Грин чувствовал себя одиноким, чужим. Его нехитрая повесть вызывала в бывалых матросах береговой команды недоумение и недоброжелательство. Над ним смеялись и издевались. Матросские шутки часто доводили его до слез. Каждодневные посещения судов нагоняли на него ужасную тоску. Не радовали его и прогулки по большим улицам, где за огромными витринами лежали грудами кокосовые орехи, мангустаны, ананасы, персики; их охраняли чучела попугаев и обезьян. Он чувствовал себя усталым охотником, который видит дичь, но истратил все заряды...
Через два месяца ему наконец повезло: старший помощник парохода «Платон» согласился взять его учеником с уплатой восьми с полтиной рублей за «харч». Грин продал пару белья и купил старую морскую фуражку и новую ленту с тисненым золотым якорем и надписью «Платон». Деньги за ученичество прислал по телеграфу отец.
Грина очень пугала морская болезнь: он боялся, что она помешает ему стать настоящим моряком. Матросы, посмеиваясь над ним, советовали есть грязь с якоря — это помогает. Но как раз тут ему повезло, и даже в самую бурную погоду, когда многие бывалые матросы лежали на койках, он любил, пошатываясь, гулять по качающейся палубе, любил спать в койке, которая ходила ходуном: «ветер и море — вот все, что я люблю...»
Грин так по-настоящему и не освоился с морской жизнью, не стал настоящим матросом. Он с увлечением делал все, что ему приказывали; ему нравилось лихо отвечать «есть». Но он так и не выучился вязать морские узлы, сплеснивать канаты и делать «огоны». Он не знал азбуки сигнальных флагов и не умел передавать приказы флажками. Даже «отбивать склянки» — звонить в колокол каждые полчаса — ему почти не поручали: у него не получалось отчетливого, сильного, двойного удара го обоим краям колокола. За все время его плаваний он ни разу не спустился в машинное отделение, не освоился с компасом и не запомнил названия снастей стоячего и бегучего такелажа и наименования парусов. Он был вечно погружен в свое собственное представление о морской жизни...
Он был наивен, мало что знал о людях, не умел жить тем, чем живут окружающие. Его кругозор, может быть, был и не очень велик, но совсем другой, чем у матросов. Поэтому насмешки и даже издевательства, которые по отношению к новичкам являются способом воспитания и спортом, вызывали у него такую обиду, что удовольствие его мучителей во много раз усиливалось.
Иногда, хлебнув чаю, он плевался: в него были насыпаны соль или перец, а порой брошен полуфунтовый кусок его же сахара.
Если, по рассеянности, он клал шапку на стол кубрика, — она немедленно летела в угол: матросы никогда не кладут шапки на стол.
Когда драили «медяшку» — медные части судна, поручни, решетки люков, дверные ручки, — боцман заставлял его тереть и тереть без конца, хотя уже медь, что называется, горела. А однажды проходивший мимо матрос серьезно сказал:
— Костью чисти, Гриневский.
— Как — костью? — удивился новичок.
— Так три, чтобы мясо на руках сошло до костей.
При мытье палубы его всегда «случайно» обливали из шланга и вдобавок всегда бранили за то, что он слишком медленно метет палубу и слишком слабо трет ее щеткой.
А однажды его довели до того, что на морском языке называется «фелонией» — тяжким преступлением.
Он потерял спички. Матросы заявили, что ни у кого из них спичек нет, а один подшутил:
— Прикури от лампадки, Гриневский.
Не видя в этом ничего особенного, Грин влез на стол и прикурил от лампадки, висевшей перед иконой. В ту же минуту удар боцмана сбил его с ног, а матросы стали бить лежачего ногами. А когда он со слезами стал объяснять, что виноват тот, кто научил его так прикуривать, боцман сказал:
— Неужто ты сам-то не понимаешь?
В Севастополе он больше удивился не броненосцам, а круглым плавучим батареям, которые назывались «поповками». Только от меня он узнал, что их строил знаменитый адмирал Попов — один из лучших моряков своего времени, которого Станюкович сделал героем своей повести «Беспокойный адмирал».
Огни вечерней Ялты поразили его. Она сияла как созвездие: огни порта сливались с огнями невидимого города. Потом до него донеслись звуки оркестра в городском саду. Теплые порывы ветра донесли запах цветов. Далеко слышались голоса и смех.
Без разрешения он ушел в город. Перед ним шла вверх крутая, узкая, полуосвещенная улица. По сторонам сияла в вечерних огнях трепещущая зелень. По улице спускалась кавалькада: дамы в амазонках, сидящие на лошади боком, мужчины в цилиндрах. Долетел терпкий запах духов, французская речь...
Из этого первого впечатления через много лет родилось поразительное по красоте и силе описание Лисса в романе «Бегущая по волнам»...
Второй рейс был тяжким. В ответ на письма отец сообщал, что денег он посылать больше не может, «старайся сам». Он жаловался на дороговизну, на многосемейность (пятеро детей!), писал, что получает в месяц всего шестьдесят рублей, — и сын знал, что это правда. Но в письмах было и другое: идеалы «труда, пользы обществу, помощи старику отцу». Кроме этого, наивная вера в то, что сыну легко найти работу, и работу легкую,
