отвести от себя подозрения, и любят носить множество брелоков.
Александр сообщил свое умозаключение остальным пассажирам, и было единогласно решено сообщить об опасном жулике жандарму ближайшей станции...
Предполагаемый крупный мазурик оказался управляющим мануфактурной фирмы «Братья Пташниковы». Он принял участие в молодом и наивном провинциале и написал ему рекомендательное письмо бухгалтеру Хохлову из Карантинного агентства «Русского Общества Пароходства и Торговли».
Одесса потрясла юношу из Вятки: улицы, усаженные огромными деревьями белой акации, залитые полуденным солнцем, увитые зеленью кафе, выбежавшие террасами на тротуар, магазины с огромными витринами зеркального стекла, за которыми тускло блестели японские вазы, фарфоровая китайская посуда, груды серебряных часов. Его поразили комиссионные магазины, в которых можно было купить экзотические костюмы, яркие картины, безделушки из резной слоновой кости, дорогие лакированные шкатулки и табакерки и старинное оружие... Но больше всего его тянули к себе дешевые грязные лавчонки, где продавались матросские блузы, ленты, тельники и сетки...
Он вышел на Театральную площадь, обогнул театр и остановился, словно мгновенно ослепший. Внизу, под откосом, гремел и сиял полуденный порт. Перед глазами наяву, а не в книге или во сне были корабли с прекрасными, чуть отогнутыми мачтами или одетые белоснежными парусами, пароходы, увенчанные пышным дымом, сизый рейд — все это невозможно было сразу пересмотреть. А над всем, подавляя все вокруг величием и блеском, вертикальной стеной стояло море, отделенное от неба лишь чистой и ровной линией горизонта...
3
Грин в юности казался себе сильным, широкоплечим, молодцеватым парнем, хотя в действительности был слабогруд, узок в плечах и сутул. Страшная вспыльчивость и нетерпеливость странно уживались в его характере с болезненной застенчивостью, которую он сохранил до конца жизни.
Первая же попытка поступить матросом на корабль оказалась неудачной. Поднявшись по длинной сходне на огромный пароход «Петр», Александр столкнулся с двумя штурманскими учениками в бескозырках с лентами. Оглядев нелепую фигуру в парусиновой блузе, подпоясанной ученическим ремнем, с узкими плечами, с длинными, зачесанными назад волосами, держащую в руках широкополую соломенную шляпу, и даже не ответив на вопрос: «Нет ли вакансий?», подняли его на смех: «Семинарист, поповская шляпа!»
Дрожа от обиды, со слезами на глазах, Александр обошел весь порт, но везде получил отказ. Лишь один помощник капитана, отнесшийся к нему с состраданием, сказал:
— Учеником я вас возьму...
Но Александр уже знал, что ученики жалованья не получают, а, наоборот, сами платят за «харч» — пропитание. Денег же у него не было.
Он поселился в ночлежном подвале, где обитали босяки и грузчики, платящие по десять копеек в сутки. Зная из книг, что моряки пьют вино и курят сигареты, он купил за сорок копеек бутылку дешевого красного вина, десяток сигарет, полфунта сала и маленький пеклеванный хлеб. Вино показалось ему кислым, и он насыпал в него толченого сахара, сигареты воняли каленым копытом.
Он пытался расспрашивать безработных матросов, соседей по ночлежке о далеких странах, о шквалах и тайфунах, о нападениях пиратов, но они в ответ говорили о жалованье, пайке и дешевизне арбузов... И все же когда он по огромной лестнице, ведущей в порт от памятника герцогу Ришелье, которого одесситы звали фамильярно «Дюк», спускался вниз в прохладные сумерки, овеянные ароматом и очарованием моря, он волновался и трепетал, словно шел впервые признаваться в любви. И, однако, в этом мире, подавлявшем красотой, мощью и живописной законченностью, он чувствовал себя ненужным, чужим.
По совету одного опытного матроса Грин решил одеться по-морскому. Но денег было всего тридцать копеек. Пришлось продать кое-что из вещей.
На толкучке он продал ученическую куртку, форменный ремень с медной бляхой, новые брюки и охотничьи сапоги, выручив всего несколько рублей. На них он приобрел парусиновые матросские брюки, матроску с синим воротником и поношенные башмаки, но не решился купить бескозырку с лентами, считая, что не имеет на это морального права. Оставшиеся же гроши он истратил со свойственным ему легкомыслием: стрелял в городском парке из монтекристо и купил апельсинов и дорогих папирос.
В конце Карантинной улицы, против Ланжероновского спуска, в те годы стояло каменное здание, с дверями, открытыми днем и ночью во всякое время года. Здесь помещалась знаменитая босяцкая столовая, прозванная обжоркой. В большой полутемной комнате, за обитыми цинком столами, сидели завсегдатаи этого заведения: грузчики, босяки, бродяги, пьяницы и «дикари» — окончательно голые босяки, пропившиеся дотла, у которых не было денег даже на ночлежку, и они спали за задней стеной дома, в грудах мусора. Здесь за шесть копеек можно было получить борщ с хлебом и требухой, отравленный красным перцем до слез в глазах и боли в груди; три копейки стоили макароны с бараньим салом, печенка или каша.
Здесь Грин обедал, а в остальное время обходил все суда порта, сидел в библиотеке или томился на бульварной скамейке. Раз пять в день он купался в порту за волнорезом. Купание сначала ему не понравилось: вода была холодной, тяжелой, соленой и лекарственно горькой. Постепенно он, однако, вошел во вкус, хотя купание едва не стоило ему жизни.
Однажды в пасмурный ветреный день он заплыл довольно далеко, не обращая внимания на поднявшееся волнение. Обернувшись, он вдруг увидел, что мол опустел и белые взрывы волн перехлестывают через волнолом. Обеспокоенный, он поплыл обратно, но у берега стал игрушкой волн: когда отхлынувшее море обнажало песок, вырвавшись из воды, он бежал к волнолому, но едва он хватался за камни, новая волна смывала его и уносила далеко назад. Разбитый о камни, весь в крови и почти лишившись дыхания, он наконец особенно большим валом был выброшен на берег...
Одежда была унесена водой; Грин наскоро смыл с себя кровь, прикрылся какой-то мокрой тряпкой и несмело пошел вдоль набережной. Прохожие сурово отнеслись к его костюму, многие ругались, некоторые хотели его бить. Выпросив у какого-то грузчика несколько рваных мешков и кое-как в них закутавшись, он добрался до ночлежки, где остались запасные, сильно поношенные штаны и матроска. Один сжалившийся сожитель отдал ему старую кепку и развалившиеся опорки.
Одеваясь утром, Грин заметил на левой ноге две небольшие язвочки. Третья появилась позже уже на правой ноге. Через несколько дней язвы превратились в обнаженное, воспаленное, гноящееся мясо, а ноги опухли.
Грин сходил в матросскую больницу и получил бинты и йодоформ. Запах от мази, особенно при жаре, был такой, что даже обитатели ночлежки стали сторониться молодого человека, а когда он однажды упал в обморок от истощения, хозяйка заявила, что такого больного она на квартире держать не может.
Деньги кончились,
