я завтра, буду писать тебе. Все время пишу тебе, написал множество открыток и писем. А от тебя ни слова. Неужели не пишешь мне? Тут уж получают все чистопольские письма. Один я не получаю. Пиши, родная, я знаю, что пишешь, но пиши чаще. Авось пробьется письмо или открыточка. Я очень страдаю от того, что нет от тебя вестей. И с каждым днем тревога моя растет – как живешь ты, моя радость. Теперь ты не моя радость, мое горе – все тревоги мои и все бессонные часы из-за тебя. Здорова ли ты? Тепло ли в комнате?
Приходится ли тебе работать в колхозе? Выполнила ли ты мою просьбу, помнишь перед отъездом, о медицинской комиссии? Питаешься ли регулярно? Что ребята поделывают, как учатся, где живут, как здоровье их? Получила ли ты деньги через Хесина? Вопросов много, да что толку, когда ни одного слова не получил от тебя за все время.
Что рассказать о себе? Здесь бытовые условия превосходные, спим на кроватях, тепло, кормят отлично. Но представь – чувствую себя хуже, чем летом, когда спал на болоте и в лесу. Чего-то сердце стало пошаливать, ничего такого, конечно, но дает себя чувствовать. Работа моя идет лучше, чем раньше. Довольно часто печатают меня, и редактор ко мне подобрел. На днях звонил по телефону и сказал, что собирается мне в феврале или в начале марта дать творческий отпуск. Далеко еще до этого времени, и может он перерешить много раз, но, во всяком случае, такое обещание им дадено. Вчера узнали подробности о смерти Гайдара. Он погиб в бою, сражался с необычайным мужеством – старые фронтовики прямо с благоговением и восторгом рассказывали об его удивительных подвигах[493]. Они говорят, что он проявлял какую-то сверхчеловеческую доблесть. Помнишь, Люсенька, Гайдара? Нашу прогулку с ним в Учкошское ущелье[494], переправу через ручей? Милый и трудный Гайдар. Где друзья наши? Не могу поверить, что нет Васи Бобрышева – перечел его письмо последнее на днях, и сердце сжалось – неужели нет его, хорошего друга, самого чистого и прямого человека на земле.
Часто вспоминаю о Роскине, с болью душевной большой. Думаю о маме – еще не верю в ее гибель и не могу ее еще обнять душой. Эта боль по-настоящему придет после. Ну вот, моя родная. Не нужно больше о печальном.
Желаний много у меня, теперь плохо сплю и много думаю по ночам. Ах, дорогая моя, как хочется дожить до дня мести, когда мы придем в Германию. Ты не представляешь себе ужасов, которые творят фашисты, нет страшной казни, которая могла бы искупить их преступления. А для себя лично я мечтаю лишь об одном – снова увидеть тебя, мою единственную радость и единственный смысл моей жизни. Будь же здорова. Целую твои милые глаза и губы.
Твой Вася.
Пиши по адресу, который Твардовский скажет, либо в Москву Жен〈ни〉 Ген〈риховне〉 – она со мной переписывается. А что от папы – имела письмо?
Послал бы денег, да сейчас сижу без копейки – Москва задержала. Прости, пожалуйста.
76
Губер – Гроссману [Январь 1942, Чистополь]
Милый Васенька! Пишу тебе много, не знаю, доходят ли все письма до тебя. Я здорова – дети тоже. Надеюсь, что скоро ты будешь в Москве. С Письменным послала тебе варежки и носки. Рвусь в Москву. Давно нет от тебя писем. Твардовский писал жене, что видал тебя. Рада, что Хаджи-Мурат в Москве. Увидишь его, передай привет. Целую,
Люся.
77
Губер – Гроссману [28 января 1942, Чистополь]
Васенька, родной мой! Жизнь моя! Приехал Твардовский, привез письмо, которое огорчило, даже не огрочило, а ушибло меня. Васенька, неужели опять плохо с сердцем у тебя? Солнышко мое – брось курить и пить. Береги себя. Может быть, нужно тебе бросить твою работу и отдохнуть? Может быть, это возможно? Бесит меня полная моя беспомощность помочь тебе. Положила бы я тебя в кровать и ухаживала за тобой – чтобы сердце перестало дурить. Васенька, береги себя! И так у меня нет ни ночью, ни днем покоя. Все думаю о тебе, мой любимый.
Посылаю тебе 5 платков. Васенька, не бросай их. Их можно стирать. Сделала их я из нового очень хорошего матерьяла.
Сегодня получила письмо от Женни Генриховны, она пишет, что С〈емен〉 О〈сипович〉 в Самарканде. Адрес его: Самарканд, Узбек〈ская〉 ССР, до востребования.
Сейчас заходила к Твардовским. Сегодня рождение жены и дочери[495], вечером пойду к ним в гости. Купила маленькой Олечке деревянного журавля.
Васенька, радость моя! Не пей – вот я сегодня днем выпила немного, и уже дурит сердце. Решила долго больше не пить. Я во многих письмах писала тебе и просила справку в «Красной звезде» о твоем заработке, но до сих пор ее мне не прислали. Если будет справка, что ты получаешь 1200 р., – мне заплатят еще рублей 300 подъемных. Хочется написать много – начнешь писать, все улетят. Будь здоров. Береги себя. Целую. Твоя Люся.
78
Гроссман – Губер 1 февраля [1942, Юго-Западный фронт]
1 февраля
Милая Люсенька, сегодня ночью вернулся и с великой радостью застал от тебя открыточку. Как же это ты себе обожгла руку? Первая весточка от тебя за 3 месяца. Перечитываю ее без числа – но двух фраз не могу разобрать. Как же это ты так написала, моя радость. Поездка была очень интересной, но довольно тяжелой. Застал нас буран в степи, ну и много всяких иных было происшествий. Однако сейчас пишу тебе во всем натуральном виде, при руках и ногах и попарившись крепко в бане. Очень тоскую по тебе. Не знаю точно, когда можно будет нам повидаться, редактор, возможно, даст отпуск мне – может быть, в феврале, может быть, в марте. Пиши мне на полевую почту, остальные письма не дошли. Получил 2 открытки от Маруси и от Жен〈ни〉 Ген〈риховны〉. Джин наш существует. Женя где-то работает машинисткой, Вероника учится. Будь здорова, моя единственная любимая. Целую тебя много раз, твой Вася. Поцелуй детей. Пиши мне, одна открытка в 3 месяца – как капля воды для жаждущего.
79
Губер – Гроссману 4 февраля 1942, [Чистополь]
4. II.42
Васенька, родной мой. Опять две недели бессонных ночей и страха. Скоро ли ты приедешь? Видел ли ты Твардовского? Кажется, у него украли сумку, где я послала тебе одеколон. Вчера получила из Москвы 460 р., посланные газ〈етой〉 «Красная звезда». Очень пришли вовремя, т. к. у меня 1500 р. долгу, и занять было не у кого, т. к. 1000 р. заняла у своей хозяйки, 500 р.
