за длинной змеей рельсов, идущих от Курского вокзала.
...Коршевский театр из красного кирпича внешне выглядел так же, как и сегодня, но вестибюль его не был еще покрыт мраморными плитами, напоминающими вход в метро.
В окошечке кассы сидел Владислав Карлович Капалинский — ближайший помощник самого Федора Адамовича Корша, его правая рука — финансовый гений. Я знал его еще тогда, когда он в дирекции Морица Мироновича Шлуглейта занимал то же положение кассира. В дальнейшем я узнал другого кассира, Сергея Тимофеевича Лебедева, и заведующего отделом снабжения Джамара. Весь отдел представлял из себя монолитную организацию, состоящую из одного человека, которым и был сам Джамар, преданнейший помощник сначала Корша, а потом Шлуглейта. Была еще и Машенька Бухарина. Она вела бухгалтерию и снабжала нас, молодежь, авансами. Делала она это охотно и доброжелательно.
Эти подробности я рассказываю потому только, что уж очень боязно сразу переступить кулисный порог Коршевского театра и надо хоть как-то оттянуть знаменательное для меня событие. Что я встречу здесь? Какие люди ходят, живут, играют за этой таинственной для меня дверью?
Я очень хорошо помню старые коршевские кулисы, сейчас они строже и, мне кажется, менее романтичны, чем тогда. Не потому ли, что навсегда ушли люди торые жили здесь, не потому ли, что сейчас вы должны пройти кордон вахтеров, поставленных теми, для кого пропуск важнее романтики…
Первое слово, которое я услышал, было: «Вы к кому?» Я объяснил. Вопрошавшим был Петр Савельевич, кулисный сторож. Он станет моим другом, он, рискуя потерять работу, будет давать мне приют холодной зимой, устраивая меня на ночлег в артистических уборных.
Если уж начато восхождение на пик Коршевскоге театра, то, пожалуй, лучше всего постараться придерживаться постепенного осваивания каждой новой точки.
Я еще никого не знаю. Все это новые, чужие люди, Какие они? Добрые? Злые? Я постараюсь познакомить тебя с ними, читатель, по мере того как сам буду узнавать их.
Я был наслышан о старом Коршевском театре. К моему приходу здесь сохранился лишь тусклый след того театра, который создал Федор Адамович.
В это время оставались еще люди, умевшие имитировать его. Он изображался всеми одинаково:
— Голуба моя,— говорил «он» спокойно, высоким голосом актеру, который «загуливал»,— с завтрашнего дня вы у меня больше не служите.
Или:
— Голуба моя, вы будете получать на пять рублей больше.
Этот поощрительный прием переняли у Федора Адамовича, очевидно, многие. В том числе и М. М. Шлуглейт, который в дни моего знакомства с театром был его фактическим антрепренером. Н. М. Радин руководил художественной стороной дела, а А. П. Петровский был главным режиссером.
Мориц Миронович Шлуглейт… Я всегда вспоминаю этого человека, сыгравшего в судьбе многих актеров большую роль. Вот далеко не полный их перечень: Н. М. Радин, В. О. Топорков, Е. М. Шатрова, Н. Д. Борская, Н. Л. Коновалов, М. М. Климов, В. Н. Пашенная, М. М. Блюменталь-Тамарина, В. Н. Попова, А. П. Кторов, чуть позднее С. Б. Межинский, В. А. Владиславский, А. И. Зражевский, С. С. Лидин, Б. С. Борисов, В. И. Цыганков, Э. И. Каминка, М. И. Царев, П. И. Леонтьев и еще, и еще. Я убежден, что все, кто дожил до наших дней, с благодарностью хранят память об этом человеке. Мориц Миронович умел почувствовать каждого, кто с ним общался, и воздавал по заслугам. Возле него теснилась молодежь. Надо сказать, что в то время театр не делился на «молодежь» и «стариков», а только на нужных и ненужных.
Мне посчастливилось в жизни не сталкиваться с антрепренерами коммерческого типа, которые смотрели на актеров только как на средство заработать деньги.
А уж тех, что бросали актеров на произвол судьбы, убегая от кредиторов,— я и вовсе не упомню.
Шлуглейт относился к той категории театральных деятелей, которые беззаветно любили театр и порой вкладывали в него свои капиталы, приобретенные в коммерческих делах. Нажива и искусство были для них понятия несовместимые.
Насколько я знаю, Мориц Миронович не получил никакого специального театрального образования. Его воспитал сам театр, любовь к нему. Его чутье к актерским талантам, наверно, было врожденным. Организовывая в театре студию для молодых, он умело подбирал им педагогов. Чутье не подводило его и тогда, когда он собирал актерскую труппу.
И тем не менее он всегда прислушивался к авторитетным и знающим своим соратникам — Петровскому и Радину, с которыми работал многие годы, он интересовался жизнью других театров, судьбами актеров.
Набирая труппу, он соблюдал все этические нормы. И никогда не переманивал актеров рублем — он заинтересовывал их серией ролей. Организаторские способности у него были превосходные. Сложное театральное дело он умел поставить четко и как-то дружно.
И в последние годы жизни он не уходил от искусства: одно время был заместителем директора театра у В. Э. Мейерхольда, к которому относился очень уважительно, ведал на «Мосфильме» «актерским столом».
Он любил талантливых людей. Поощрял их. Дорожил людьми, полезными театру, но беззлобно расставался с теми, кто, по признанию авторитетов, не представлял особого интереса. Пожалуй, сегодняшним театральным директорам можно было бы у него многому поучиться. И прежде всего обязательному для директоров такту, умению прислушиваться к мнению художников. Ведь небрежное обращение с искусством, «всезнайство», быстрое, панибратское знакомство с серьезными творческими процессами погубили или задержали развитие многих театров…
Итак, сентябрьским вечером 1921 года я отправился в театр. И сейчас Николай Мариусович Радин и Андрей Павлович Петровский представят меня директору, да и сами подробнее познакомятся со мной.
До этого я знал Радина лишь по фотографиям. Попался мне как-то на глаза «Чтец-декламатор», который был в то время настольной книгой каждого молодого человека, любящего театр. Там-то и встретил я его небольшой овальный портретик.
Б.Я. Петкер. 1924
Б.Я. Петкер. 1926
И вот теперь — какое счастье! — я увижу его в жизни. Вахтер провел меня в уборную Радина, что помещалась прямо на сцене театра, в правом ее углу. Я подождал немного. Открылась дверь, и вошел он.
Наконец-то! Радин протянул мне руку и, пристально посмотрев, спросил:
— Вы откуда, юноша?
— С Харькова.
— А… с Харькова. Это очень мило.
На меня смотрели острые черные глаза, саркастически сложенные губы чуть улыбались. Потом он прочел письмо.
И, несмотря на то, что мне, застенчивому провинциальному юноше, было необычно беседовать с таким знаменитым артистом, на сердце было спокойно, легко и просто. Он расспрашивал, а я, не смущаясь, рассказывал
