в 10 часов утра, так и не придя в сознание, умер профессор де ла Кройер. Чирикова, впавшего в беспамятство, на руках перенесли на берег.
«А господина Чирикова привезли с пакетбота на берег в квартиру чуть жива, которой с прибытия своего лежал гораздо долго на смертной постеле. И ежеле бы через неделю времени он… в гавань судном не вошел, то б, конечно, судно пропало, а люди померли, ибо воды была токмо бочка, и служителям давалось по одной чашечке, чтобы от великой жажды только горло промочить…»
Несколько недель провел Алексей Чириков между жизнью и смертью. А когда окреп, узнал наконец, что «Святой Петр» в Петропавловскую гавань так и не вернулся. В те времена это еще не было поводом для скорби. – вспомним японскую экспедицию Шпанберга, когда лейтенант Вальтон возвращался и зимовал на Камчатке. Тем более что теперь Чириков твердо знал: большая американская земля есть, к ней можно пристать, найти прокорм и воду… Правда, берега Америки оказались для моряков негостеприимны. До конца ноября надежда еще сохранялась, но потом стало понятно: «Святой Петр» либо сгинул, либо нашел место для зимовки.
Всю зиму уцелевшая команда «Святого Павла» провела в работах по ремонту корабля. Никто не сомневался: весной надлежит снова выйти в море и найти командора! С новой картой, новым счислением можно было теперь не блуждать по морю, а брать курс, понимая, где находишься сам и где может находиться «Святой Петр». Однако людей было мало, и работы, как водится, затянулись. Только 28 мая 1742 года «Святой Павел» вновь поднимает кое-как подлатанные паруса и выходит в море. Проходя знакомым маршрутом, уже 9 июня Чириков узнает остров, знакомый ему по предыдущему плаванию. Однако дальше на север корабль продвинуться не смог – мешал сильный встречный ветер. После короткого консилиума моряки решают возвратиться домой.
На обратном пути вечером 22 июня с борта «Святого Павла» завиднелся еще какой-то остров. Берег был пустынен на протяжении всей ночи, пока судно шло вдоль береговой линии. Нанеся его на карту, «Святой Павел» поспешил домой, не зная, что на другом берегу спит тяжелым сном в сырых землянках команда «Святого Петра», а на берегу высится уже остов нового корабля…
Послесловие
«Теперь, вновь ступив на благословенную землю России и оправившись от трудного четырнадцатимесячного путешествия для исследования побережья Америки на северо-востоке, когда я часто терял надежду остаться в живых и дальше служить России, я чувствовал себя обязанным предварить другие сведения кратким, беспристрастным и правдивым отчетом о путешествии и о том, что с нами случилось во время оного».
Из всех многочисленных эпитафий, посвященных Берингу, наверное, правильнее всего привести именно слова Стеллера из «Дневника плавания с Берингом к берегам Америки» – хотя бы потому, что он разделил с командором его судьбу и был свидетелем последних минут его жизни. В этой эпитафии сквозит неподдельное уважение, хотя экцентричный адъюнкт, как мы помним, не раз критиковал решения своего командора.
«Покойный капитан-командор Витус Беринг был по рождению датчанин, по вере праведный и благочестивый христианин, по поведению благовоспитанный, дружелюбный, спокойный человек, по этой причине любимый всею командой, снизу доверху. После двух плаваний в Индию в 1704 году он поступил лейтенантом флота на русскую службу, которую в течение 38 лет до своей кончины в 1741 году исполнял со всей возможной преданностью, дослужившись до чина капитана-командора. Его привлекали к исполнению различных предприятий, из коих наиболее важными были две экспедиции на Камчатку.
По разным свидетельствам можно судить о том, как он вел себя в самой последней, великой и – из-за множества злоключений – самой тяжелой экспедиции. Тем не менее беспристрастный ум не может вынести иного суждения, чем то, что он всегда стремился изо всех сил и способностей наилучшим образом выполнить порученное, хотя сам признавал и часто сетовал, что у него не хватает сил нести такое бремя; что экспедиция оказалась гораздо больше и продолжительнее, чем он предполагал; а также, что в его возрасте он не желал бы ничего лучше, чем передать все предприятие молодому, энергичному и уверенному в себе человеку русского происхождения, который во многих случаях поступал бы куда смелее и правильнее, чем старый человек и иностранец.
Хотя известно, что этот человек не был рожден принимать быстрые решения и осуществлять стремительные предприятия, спрашивается, учитывая его преданность, терпение и предусмотрительность, смог ли бы другой, более нетерпеливый, сделать больше при бесконечных распрях и препятствиях или же чрезмерным диктатом полностью разорил бы эти части страны, тогда как этот осторожный человек, лишенный всяких личных интересов, не смог при таком большом экипаже и разнообразных склонностях тех, кем он командовал, этим распрям воспрепятствовать. Когда он гасил пламя в одном месте, оно разгоралось в другом. Если в чем и можно упрекнуть покойного, так это в том, что, хотя он и был слишком снисходительным командиром, предоставляющим непозволительную свободу, он все же причинил вполовину меньше вреда, чем причинила бы другая сторона своими слишком резкими, горячими и часто плохо обдуманными действиями, чему есть примеры.
Так, я видел, что он слишком уважает офицеров, которыми командует, и слишком многого ждет от них, полагаясь на их знания, способности и опыт. Они же позволяли себе не относиться к нему таким же образом, а проявлять несносные высокомерие и вольности и даже полное презрение к нему, равно как и к другим людям и их устремлениям. Они весьма ясно показали, что слишком ограниченны, чтобы заслуживать большого уважения; слишком высоко ценя свои способности, они считали его уважение к ним результатом страха или неумения выносить суждение <..>
Он, несомненно, был бы жив, если бы достиг Камчатки и получил теплую комнату и свежую пищу. Теперь же он умер скорее от голода, холода, жажды, паразитов и горя, чем от болезни… Как бы ни было больно наблюдать его уход из жизни, его самообладание, серьезные приготовления к смерти и сам его избавительный конец, который наступил, пока он еще полностью владел разумом и речью, достойны восхищения».
Одной из причин осторожности и медлительности Беринга Стеллер называет иноземное происхождение. И это действительно было так. В областях, связанных с морским делом и наукой, в те времена было очень много иностранцев – стремительный Петр I «экспортировал» их, чтобы поскорее создать новые для России отрасли. Многие из них, в том числе Беринг, успешно интегрировались в российское общество и сделали блестящую карьеру. Однако в глубинке, а тем более в таких отдаленных областях, как Сибирь и Дальний Восток, само появление, а тем более начальствование иноземцев нередко воспринималось в штыки. Непонимание обычаев и тонких
