систем, методов и теорий, и можно быть тем, с чьей помощью создаются теории и системы. Их игра, их воплощения подсказывают теории, рождают обобщения, подтверждают выводы; на основе созданного легче написать теорию, чем наоборот.
Я не знаю институтов, в которых воспитываются такие деятели театра, мне совершенно неизвестно количество книг, проштудированных ими, но я видел захватывающие образы, которые созданы шестым чувством актера — интуицией.
Коробочка — сложный образ у Гоголя. Он выписан великим комедиографом точно и требует для воплощения глубокого анализа, социальных знаний.
Но этот образ можно создать, ощутив однажды маленькие моргающие глазки и короткие, бледные, как вымя, шевелящиеся пальчики-отростки на грузной, бесформенной фигуре. И от них, от этих пальчиков, чуткая интуиция актрисы родит образ Коробочки, отпечатавшей в кресле непрерывным сидением свои силуэт — такое кресло было специально сделано по желанию актрисы.
Интуиция рождала образ толстовской Матрены из «Воскресения» со всем ее крестьянским, кондовым бытом, насквозь «островскую» Домну Пантелевну из «Талантов и поклонников» и совершенно отличную от этих образов странницу Феклушу из «Грозы», уникальную в своей самобытности, в своей стародавней, фресковой народности, со своей особой музыкой фразы. Образ этот отработан с такой изощренной ювелирностыо, так ошеломляюще достоверен и убедителен, что порой начинало казаться — таких Феклуш на самом деле и не было, такие может только выдумать, изобрести богатая народная фантазия.
Вот она какая — Анастасия Платоновна Зуева, о которой Станиславский сказал, что она — сама система.
А. Н. Грибов
— У меня не было никаких таких дерзких мыслей, чтобы попасть в Художественный театр,— признавался Алексей Николаевич Грибов, рассказывая о своих впечатлениях от впервые увиденных спектаклей «На Дне» и «Дядя Ваня». Так он был ошеломлен красотой и правдой,— как он выразился,— звучащими со сцены.
Сын простого шофера, он, мне думается, прожил суровое детство, которое вряд ли могло воспитать в нем восприятие тонких вещей, необходимых искусству. Стиль жизни требовал от него, наверно, совсем иного.
Я не настолько знаю его жизнь, чтобы быть его биографом. Но этот контраст всегда удивлял меня и был мне приятен. В его натуре он нашел счастливое сочетание: когда надо, его ответы прямолинейны, жестоки, но всегда доброжелательны.
В этой кряжистой фигуре живет чуткое, тонкое существо. Я всегда думаю, откуда эти мягкие черты, которыми наделяет Грибов своих человечных героев? Скорбно задушевный Чебутыкин, не открывающийся до конца Непряхин, сурово и в то же время печально взирающий на оскорбление дружбы чванством.
Меня удивляет в Грибове-актере его обязательность. Что это значит? Ни к одной роли он не может подойти легковесно, он должен поддразнить интуицию глубоким знанием, проникновением в сущность роли, хотя его интуиция подсказывает ему точные и глубокие вещи.
Для него служба искусству — всегда во главе жизни. Обиды, которые бывают у каждого актера, словно не смеют коснуться его сердца.
Так случилось, что он долго не играл роль Ленина. Но однажды театр должен был обратиться к нему с просьбой снова сыграть эту роль. Он мог бы отказаться сославшись на то, что многое забыл. Но обязательность, артистический долг и ответственность перед театром, уважение к своей профессии — победили.
Скрупулезно, с огромным вниманием к делу, без всякого желания что-то доказать он взялся за этот безмерный труд и ради одного спектакля воскресил всю роль, хотя интервал был огромен.
Он поражал нас на репетиции не только мастерством, не только тем, как он играл, но и тем, во имя чего играл; мы все были поражены чувством его ответственности перед святостью темы.
И этот случай не единственный. Заболел Яншин, не мог прийти на репетицию в любую минуту. Чтобы не тормозить работу, попросили Грибова, и он не отказался, хотя понимал временность своего труда.
Есть категория актеров, которые рвутся только к центральным ролям. Их могут «вдохновить» лишь Гамлет или Отелло, городничий или Хлестаков. А кто-нибудь, скажем, из группы чиновников в «Ревизоре» им не интересен.
Грибов говорит о любой роли с равным глубоким интересом, потому что его вдохновляют не странички текста, а сама роль.
Недавно появилось распределение ролей в новой пьесе. Его фамилия стояла не в начале списка. Но это актера ни в коей мере не смутило. Мне даже показалось, что он заметил только роль, а не место, на котором она стояла. И убежден, примется за нее во всю силу своего недюжинного таланта.
В этом собрании я не мог не уделить внимания Алексею Николаевичу Грибову, принадлежащему к тому типу актеров, на которых, как на фундаменте, держится все здание театра.
В. О. Топорков
«Моему милому другу в день его совершеннолетия. Общение с Вами, дорогой Борис Яковлевич, было всегда для меня веселым и радостным, за что и приношу Вам свою благодарность. Ваш В. Топорков». (Надпись на портрете.)
«Милому веселому моему другу, Борису Яковлевичу, с которым вместе много было пережито и у «Корша», и в МХАТе. Автор В. Топорков». (Надпись на книге «Станиславский на репетиции».)
«Старому другу Борису Петкер. Автор В. Топорков». (Надпись на книге «О технике актера».)
Говоря откровенно, эти надписи на книгах и портрете для постороннего глаза, ей-богу, ничем не примечательны. В них нет ни поэтических метафор, ни глубокомысленных философских изречений, но для меня их теплота и дружественность бесценны. С портрета, на котором сделана первая надпись, на меня смотрит веселыми и умными глазами «мой молодой друг» (установившаяся форма наших обращений).
Вторая надпись — на замечательной его книге «Станиславский на репетиции». Почему же «веселому моему другу», ведь его книга — это серьезный исследовательский труд, а не мемуары. А третья, короткая, «Старому другу». Э…э…э… Как быстро бежит время. Кажется, мы познакомились совсем недавно, и вот уже старые друзья. Но старые только по годам, не по душе. Именно на это, наверно, намекает наклеенная на синюю обложку цветная фотография хорошенькой девушки, задумчиво сидящей на скамейке. Девушка в купальном костюмчике, подчеркивающем прелесть молодости. «Женственность» — написано на цветной репродукции.
Я убежден, что доктор искусствоведения Василий Осипович Топорков не обидится за публикацию этой его остроумной шутки. Надеюсь, он не воскликнет: «Почему вы так легкомысленно и несолидно начинаете рассказ обо мне?» Он не скажет ничего такого академически строгого. И если даже кто-нибудь натолкнет его на такие мысли, Василий Осипович при всем своем уважении к чужому мнению ответит примерно так: «Мы хорошо знаем друг друга. И каждое слово для нас полно только нам понятных намеков».
Действительно, мы
