Все в деревне мылись, чтобы прийти на ритуал чистыми.
Рано утром в деревне обязательно гасили весь огонь. Не только свечи и лучины, но и золу в печке, которую тщательно заливали водой. Не оставляли ни одного тлеющего уголька. Раздавался звон колокола, жители шли в церковь, а несколько мужиков отправлялись копать в овраге или на крутом берегу реки тоннель (иногда ров, канаву), а затем приступали к добыче огня. Иногда для этого подбирали особую древесину: дуб, осину, березу, — а огонь соответственно звали дубовым, осиновым, березовым. Правила могли усложняться и по-другому: например, огонь добывали обязательно из разбитого молнией дерева или из бревна без сучков. Сам процесс был нехитрый: бревно клали на землю, делали в нем дырку, куда накладывали сухой мох и вставляли перехваченное веревкой полено. За концы веревки брались мужики и быстро, по очереди тянули в свою сторону. Полено вертелось в дыре туда-сюда, и от трения разгорался мох.
Добывание огня могло занимать от нескольких минут до несколько дней и не всегда заканчивалось успехом.
Вот одно из описаний ритуала, проведенного в новгородской деревне. Несколько мужиков потянули за веревку, привязанную к брусу.
Брус завертелся, зашипел, заскрипел, зажужжал; но огня нет как нет. Вертели, вертели, выбились из сил: огонь не является. Тут старшина велел погодить. «Может, огонь где остался», — сказал он и послал одного мужика осмотреть все избы в селе. Тот поскакал на лошади и все-таки заставил себя ждать долго. Крестьяне — мужчины и женщины — стояли скромно, не делали никакого шуму, даже почти не разговаривали.
Наконец посол прискакал и объявил, что огня в избах нигде нет. Опять принялись вертеть брус и силиться вытереть огонь. Побились с полчаса; вдруг отверстия, в которых вращались концы бруса, задымились, сверкнула легкая, светло-синяя огненная струйка. Все ахнули, зашевелились, заговорили; мужики ухнули и приударили за веревки — брус вспыхнул.
Тотчас зажгли хворостинку, а ею подпалили приготовленный костер, чрез который нужно было прогонять скотину. Костер занялся сильнее и сильнее… запылал заревом. Дым тучей поднялся кверху[336].
От живого огня зажигали костер возле выкопанного тоннеля и через дым прогоняли всю скотину — здоровую и больную. Задача была непростая: коровы с лошадьми — пугливые животные, и стоило немалых трудов заставить их бежать к костру. Мужики не стеснялись на тычки:
Мущины бросились к табунам и стали поочередно подгонять их к костру: одни из коров и овец быстро скакали чрез огонь и еще быстрее бросались от него в сторону, другие становились, как вкопанные, перед костром и перебегали через него только тогда, когда на них начинали сыпаться удары кнутьев, прутьев и палок[337].
Смысл ритуала заключался в том, что из животных выгоняли дух заразы, который не мог пройти через огонь.
Прогон через землю преследовал похожую цель: болезнь оставалась с другой стороны тоннеля. Это такой же пронимальный обряд, как протаскивание страдающего от грызи ребенка через расщепленный ствол дерева.
Иногда прогон скота напоминал пронимальные обряды даже в деталях: в Заонежье коров вели через две березки со связанными вершинами, у основания которых горели «живые» костры[338].
Земля могла вызывать и другую ассоциацию: животные ритуально умирали и воскресали. Иногда с другой стороны тоннеля стоял священник и кропил вышедшее из-под земли стадо святой водой. Затем через костер прыгали люди, тоже очищаясь от заразы.
Следующий этап — разнесение живого огня по деревне. От костра зажигали свечи, и жители расходились по домам. Если в дороге свеча гасла, возвращались назад к костру и зажигали заново. От свечей в избе затапливали печи, затепляли лампады и лучины.
Наконец, устраивали крестный ход, которым завершался ритуал. Но могла быть и более эффектная точка. В Томской губернии четыре голые вдовы в полночь закапывали с четырех сторон села куски дерева, из которого был добыт живой огонь[339].
В большинстве источников обряд, как правило, укладывался в один день. Хотя не исключено, что наблюдатели записывали только наиболее эффектную часть: с вытиранием деревянного огня, — и пропускали привычные и менее любопытные крестный ход и молебны.
Если эпизоотия не кончалась, это объясняли ошибкой в проведении обряда. Говорили, что не все огни в деревне погасили: какая-нибудь женщина плохо залила в печке угли, поэтому деревянный огонь не смог победить коровью смерть или отогнать вредящую деревне ведьму.
Второй широко практиковавшийся при эпизоотиях ритуал заключался в погребении живых собак, кошек и, реже, других животных. Обычно для погребения подбирали полностью черных особей, без примесей других цветов. В 1913 году при сильной эпизоотии костромской священник посоветовал мужикам закопать с павшей лошадью сразу кошку, собаку, теленка и петуха, причем все они должны были быть черными. Крестьяне так и сделали, но мор не прекратился. Священник оправдался тем, что крестьяне не смогли в точности выполнить рекомендацию: закопали не черных, а «черноватых» животных. «От этой истории веет анекдотом, и тем не менее она грустный и горький факт», — писала газета «Русское слово»[340].
Погребение не было жертвоприношением моровому духу. Напротив, деревня старалась отпугнуть этим ритуалом ведьму или духа болезни, которые в обличье коров, кошек и собак разносили заразу.
В Новгородской губернии прямо говорили: «живые» похороны отнимают у оборотней «силу бегать по дворам кошками и собаками и душить скотину»[341].
Идея та же, что и с приколачиванием сорок к стенам конюшни, — испугать вредителя.
Падшая лошадь. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 50, 1908 г.
Из личного архива автора
К подобным мерам прибегали не только русские. В Китае для избавления от болезней рубили на куски белых собак, мазали их кровью ворота и двери, уверяя, что под видом собак бегают демоны, которым надо показать: их ждет та же участь, если продолжат губить людей[342]. В Нижегородской губернии тоже (без погребения заживо) убили несколько собак и одну свинью, охотясь на оборотней, которые будто бы распространяли мор среди рогатого скота[343].
Но объяснение смысла ритуала могло быть и другим. Например, крестьяне говорили, что дух коровьего мора находится в мертвой скотине и поэтому надо закопать с околевшим животным живую курицу: она станет кричать в могиле — дух испугается, не вылезет и останется под землей навсегда[344].
Ярославская газета «Северный край» в 1901 году опубликовала большую художественную зарисовку про ритуал, который крестьяне провели в небольшой деревне.
Полтора десятка мужиков рано утром отвезли на скотское кладбище только что околевшую кобылу. Шли молча, тишину нарушало только
