воды.
После минутного колебания Малиновский пригласил меня войти. Его дом с грубым дощатым полом был прост, но просторен. Жена его встретила меня приветливо, принесла сыра, хлеба и свежего молока. Голодный после долгого перехода, я заставил себя есть неторопливо и нежадно, но, памятуя об антисемитизме поляков, особенно в сельской местности, решил уйти от Малиновских как можно быстрее.
Очевидно, хозяин заметил мое беспокойство, что-то заподозрил и стал подробно расспрашивать меня о моей семье и местах, откуда я якобы пришел.
Чего-чего, а находчивости мне всегда хватало, так я умудрился ответить на все вопросы без запинки, не переставая жевать при этом. Если уж придется бежать, то лучше на полный желудок. Поди знай, когда еще доведется перекусить.
Похоже, мои ответы убедили Малиновского в том, что я чистокровный поляк, он успокоился и тоже принялся за сыр. Они с женой рассказывали о себе, как им живется при немцах, чего ждать от новых порядков. Простые люди, они не заглядывали далеко вперед.
Поговорили о войне. Малиновский понятия не имел, когда и чем она закончится, кто победит, но в чем был убежден, так это в правоте немцев по отношению к евреям. Он так и сказал: получили что заслуживают.
Я пробыл у них еще часа два. А потом попросил Малиновского подвезти меня в соседний городок, разумеется, за плату. Он согласился. Во дворе стояла большая повозка с высокими бортами и широкими колесами. Мы забрались в нее и уселись на приколоченную поперек телеги доску.
Прежде чем тронуться в путь, Малиновский благословил меня.
— Пан Лапинский, — сказал он, — пусть Иисус Христос хранит тебя на твоем пути. Ты хороший парень, и мы были рады встретиться с тобой.
Малиновский тронул вожжи, и два битюга сразу пошли рысью. Большие колеса телеги подбрасывали нас на ухабистой дороге, но я, основательно наевшись и войдя в роль поляка, чувствовал себя на пике блаженства.
Мы миновали несколько деревень, где шла своим чередом сельская жизнь. Люди работали в поле, скотина пощипывала траву. Мирная жизнь, деревенская идиллия вытесняли из моего сознания лагерные кошмары, ночь побега. Все это становилось далеким, нереальным. Но реальность вскоре напомнила о себе.
Около четырех часов дня мы наткнулись на немецкий контрольный пост. На обочине возле большого стога сена стоял армейский «фольксваген», пятеро немцев сидели в кабине и на бортах кузова.
Когда мы подъехали, один из них прервал оживленную беседу с водителем и вышел на дорогу. Он махнул рукой, останавливая нас. У меня сердце ушло в пятки, но у Малиновского неожиданная остановка беспокойства не вызвала.
— Куда едете? — спросил немец, и я удивился, что он говорит по-польски.
— К родственникам, — с приветливой улыбкой ответил Малиновский и назвал ближайший городок.
— Ваши документы!
Все кончено, подумал я. У меня не было даже еврейского удостоверения, не говоря уже о спасительном польском документе. Однако Малиновский оказался сообразительней, чем я думал. Почувствовав мое замешательство, он бросил укоризненным тоном:
— Бернард, опять ты документы забыл? Что мне с тобой делать?
Я с виноватым видом молча развел руками.
— Вы родственники? — спросил немец.
— Так точно, пан! Это мой племянник, — без тени смущения ответил Малиновский.
Немец мешкал, не зная, что с нами делать. Выручил нас сидевший на водительском месте офицер, он подозвал нашего немца и велел тому поторопиться. Солдат вернулся к повозке и отпустил нас, наказав мне быть впредь внимательным к постановлениям властей и не выходить из дому без документов. Да и я сам думал именно об этом
Когда мы отъехали, я стал благодарить Малиновского, ведь он немало рисковал, поручаясь за незнакомого человека
— А почему бы за тебя и не поручиться? — ответит он. — Меня не обманешь. Сразу видно, что ты настоящий поляк и добрый христианин. Будь крепок в вере, и тогда все у тебя будет в порядке.
Малиновский высадил меня на окраине Казимежа-Дольного — я наврал ему, что это мой родной город. Небольшой городок, расположенный на зеленых холмах, с разноцветными, словно игрушечными домиками из камня и кирпича, выглядел как картинка.
Казимеж-Дольны всегда был излюбленным местом для туристов из Варшавы. За несколько лет до войны я побывал там с группой от еврейской молодежной организации. И проведенный там месяц, веселая жизнь в палатках на лесистых холмах, походы, за которые мы получали памятные значки, — все это оставалось едва ли не самым дорогим воспоминанием детства.
Сейчас, когда я входил в город, те счастливые времена всплыли в памяти снова, но ненадолго. Я сразу увидел, как все вокруг изменилось. Домики сохранили свою яркую расцветку, но дружелюбные прежде люди стали угрюмыми и недоверчивыми. Шагая по мощенной булыжником главной улице, я не мог не заметить, что встречные отводят глаза от меня, чужака.
Причина настороженности, если не сказать враждебности, местных жителей, стала понятна мне, когда я приблизился к центральной площади, запруженной немецкими солдатами. Фигуры в форме мышиного цвета и касках сновали между домами, солдаты грузили военное имущество в грузовики под команды офицеров вермахта и СС.
Увидев столько фашистов, я сразу же пришел в чувство и решил пробираться домой, в Варшаву, где были мои родные и друзья, где все с детства знакомо. Чтобы избежать встречи с немцами, я крался задворками, вдоль стен, от дома к дому в поисках помощи, на которую вскоре перестал рассчитывать. Я был мальчишкой и прекрасно говорил по-польски без акцента, но всюду наталкивался на страх и недоверие. Ни одна дверь не открылась передо мной. Наконец я решил двинуться к ближайшей пристани и попробовать купить билет на пароход, тогда они еще ходили по Висле.
К пристани я подошел в обеденное время. В кассе и около нее никого не было. Держась поодаль, я наблюдал за пристанью больше часа и размышлял, как без документов попасть на пароход. Вряд ли мне еще раз повезло бы при встрече с немцами.
Так и не придумав ничего толкового, я решил просто блефовать. Постарался выглядеть как можно более беззаботным, подошел к зарешеченному окошку кассы, за которым сидела и что-то жевала неопрятная толстуха средних лет, и попросил билет до Варшавы в один конец. Толстуха потребовала документы. Я признался, что у меня их нет. Она перестала жевать и оценивающе взглянула на меня. Вся моя беззаботность разом исчезла: сейчас кассирша позовет полицию. Вместо этого она взяла деньги и просунула мне билет.
— Чего трясешься, парень? Вот тебе билет, даже если ты еврей, — равнодушно сказала она и, отвернувшись, снова принялась жевать. Я схватил билет и поскорей отошел от кассы, ошеломленный тем, как быстро толстуха
