только куда? В то же время они испытывали смертельную усталость, которая порождала безразличие к собственной судьбе. Особенно отстраненной и подавленной выглядела мама. А у Салы все-таки еще сохранялись остатки воли к жизни. Это она предложила мне перейти границу и пробраться в Белосток, польский город, ставший теперь советским, где я смогу найти работу, а потом переправить и их с мамой.
Мы говорили до глубокой ночи. Сделать то, что предлагала Сала, было непросто. Но я с юношеским оптимизмом надеялся добраться до Белостока, хотя осознавал риск больше никогда не увидеть маму и сестру.
Проснувшись утром, я решил обратиться за сове том к друзьям отца. Первый, чье имя пришло мне на ум, был Адам Черняков, председатель Еврейской общины.
Подойдя в тот день к его кабинету, я увидел, насколько все здесь переменилось, превратилось в кромешный ад. Сотни отчаявшихся мужчин и женщин сжимали в руках свои документы и какие-то бумаги, что-то кричали спешащим по коридорам работникам Общины, цеплялись за их одежду.
В небольшой приемной перед кабинетом Чернякова было немного спокойней и тише, хотя и здесь перед деревянным барьером у двери толпились с боем пробившиеся посетители. Двое вооруженных евреев-по-лицейских у барьера пытались поддерживать порядок, пропуская к кабинету просителей с разрешения секретарши Чернякова.
Растолкав толпу перед барьером, я рванул мимо ошеломленной секретарши прямо к двери кабинета, но дотянуться до дверной ручки не успел — полицейские схватили меня и заломили руки. Я попытался вырваться, но получил пинка под зад и сильно ударился головой о дверь.
— Пан Черняков, пан Черняков, это я, Бернард Липман! — истошно заорал я, пытаясь освободиться от рук дюжих полицейских и просунуть ногу в чуть приоткрывшуюся дверь. Тут она внезапно распахнулась, на пороге стоял Черняков. Увидев меня, он жестом приказал полицейским впустить меня в кабинет.
Я сразу понял, что донельзя замотанному Чернякову не до меня. Осунувшийся, небритый, с воспаленными от бессонницы глазами, он коротко спросил, чем может быть полезен мне.
— Пан Адам, — быстро заговорил я, — теперь я единственный мужчина в семье. У мамы и сестры никого, кроме меня, нет. Нам нужна помощь, а вам отец доверял больше всех…
Как только я упомянул отца, Черняков глубоко вздохнул, приобнял меня за плечи и усадил. Сел рядом и стал говорить о последних днях отца, о похоронах, на которых присутствовал. Казалось, он разговаривает сам с собой. Затем он остановился и спросил, что я задумал.
Я рассказал о своем решении пробраться в Белосток. Немного помолчав, Черняков кивнул и сказал, что это вполне реальный план, несмотря на всю его сложность. Затем он положил свою ручищу мне на плечо и пригласил зайти к нему домой вечером, через два дня.
Подходя в ближайшую среду к дому, где жили Черняковы, я страшно нервничал. Эти два дня я только и думал о бегстве через границу и понимал, что самому, без поддержки наделенных хоть какой-то властью людей сделать это невозможно. Способен ли пан Адам, при всей своей симпатии к нашей семье, чем-то помочь?
Дверь мне открыла Ирма, жена Чернякова, женщина крупная, как и сам пан Адам. Религиозная еврейка, она беззаветно любила мужа и детей, была предана семье.
Проводив меня к мужу в гостиную, Ирма ушла в свою комнату. Пан Адам напоил меня чаем и вновь заговорил об отце, их многолетней дружбе, уважении, которое они испытывали друг к другу. Он говорил, что я вырасту похожим на отца, он верит в это, что от меня потребуется много мужества, ловкости, сообразительности, иначе мне и моим близким не уцелеть во время задуманного перехода через границу.
Я не знал, какое участие захочет и сможет принять Черняков в моем плане, но рассказал ему о своих мыслях. Выбраться из гетто относительно просто, я уже не раз проделывал это, но добраться через всю Польшу к советской зоне без мало-мальски правдоподобных бумаг, наверное, просто невозможно. Как мне быть?
Он внимательно выслушал меня, потом помолчал. Чувствовалось, он что-то взвешивает.
— Беник, сын мой, — медленно заговорил он, — твои соображения выглядят весьма убедительно. Ты задумал опасное дело, но, может быть, это твои единственный шанс. — Он задумчиво покачал головой и продолжил: — Разумеется, я не могу сделать твою дорогу через Польшу безопасной, но у меня есть человек, на которого можно положиться при переходе границы…
Мелькнул луч надежды — Черняков даст мне проводника через границу, а там мы будем уже в безопасности. Ведь Советский Союз еще не воевал с Германией, и коммунисты принимали любых беженцев, кому удавалось переправиться через реку, что разделяла мою родину на немецкую и советскую зоны оккупации.
Мы еще немного поговорили — об отце, маме, Сале, о детях Черняковых. Пан Адам явно сказал все, что хотел сказать, чувствовалось, что он устал и готов закончить наш разговор.
Я встал, поблагодарил Чернякова за помощь, и, набравшись смелости, попросил еще об одном одолжении.
— Это, Беник, зависит от того, о чем ты просишь. Я не всемогущ, — сказал он устало.
— Пан Адам, не могли бы вы одолжить мне пятьсот злотых и несколько продуктовых карточек?
Не сказав ни слова, он вышел в другую комнату, откуда я услышал приглушенные голоса его и Ирмы. Вскоре он вернулся с деньгами, продуктовыми карточками и фальшивым удостоверением на имя семнадцатилетнего поляка.
Я не находил слов, чтобы его отблагодарить. Да, у Чернякова как у председателя Общины был доступ к продуктовым карточкам и деньгам. Но ведь я у него не один.
Черняков жестом предложил мне снова сесть. Молча мы сидели рядом на диване, и я чувствовал, как он мучительно ищет нужные слона, чтобы сказать мне что-то важное. Наконец он заговорил:
— Беник, ты знаешь, кто такой генерал Франк?
Я кивнул. Франк был немецким генерал-губернатором Польши. Это знали все.
— Бенин, я учился вместе с Франком. Мы были, можно сказать, «друзьями». — Он тихо засмеялся. — В любом случае, он меня помнит. — Черняков встал и, продолжая говорить, зашагал по комнате. — Когда нацисты только пришли, Франк позвал меня к себе в кабинет. Он был очень приветлив и дружелюбен. Мы вспомнили студенческие дни. Потом он предложил мне и всей моей семье уехать из Польши. Я поблагодарил его, но отказался. В то время все казалось мне нереальным, надуманным. Он настаивал, но я и слушать не хотел. Я снова поблагодарил его и ушел. — Черняков перестал ходить и снова сел на диван. — Беник, Франк недавно снова вызвал меня. И опять предложил то же самое. Только на этот раз он сказал еще кое-что. Он сказал,
