из книг, подготовленных к печати, не вышли в свет. Многие научные коллективы распались. Крах КПСС создал новую ситуацию и для историков. Сегодня открыты для работы многие архивы. Стали доступны для обозрения и анализа тысячи документов, относящихся к первым месяцам и годам советской власти. Мы стали свободны от политической цензуры и жестких идеологических ограничений. Многие из нас впервые прочли работы западных ученых, документы и мемуары российской эмиграции. В российской печати только в последние 12 месяцев появились статьи и очерки, основанные на новых материалах и концепциях, и крупные работы по истории революционной и предреволюционной России. Нельзя не сказать, однако, что вместе с новыми концепциями и фактами, о которых мы не знали, к нам пришли и насаждаются новые фальсификации и придуманные теории, будь то роль Запада, инородцев, масонов или германского золота в событиях революции. Вновь искажаются мотивы и облик лидеров революции и их противников, поведение национальных и социальных групп. Под пером некоторых публицистов Ленин превращается в марионетку сионистов или немецкого агента, а Сталин – в английского шпиона или великого лидера русского народа. Мы видим сегодня, что ни одна из крупных проблем, связанных с Русской революцией, не может считаться решенной вполне удовлетворительно; работы хватит здесь и для нас и для историков следующих поколений.
Одна или две революции?
Скромно отметив 80-летие Февраля 1917 года, левая российская общественность готовится широко отметить 80-летие Октябрьской революции 1917 года. Такой разный подход к событиям Февраля и Октября отвечает советским традициям, но его трудно совместить с более широким историческим взглядом на события XX столетия. В энциклопедии «Великая Октябрьская социалистическая революция»[223] имеется лишь небольшая статья о Февральской буржуазно-демократической революции[224]. Лидер кадетов и историк Павел Милюков считал Октябрь неизбежным и естественным продолжением Февраля, «ибо пройти все стадии – от умеренных до крайних – участь любой настоящей революции»[225]. Русский философ и историк Георгий Федотов писал в годы эмиграции: «Можно ли противопоставлять Февраль и Октябрь? Конечно, не в социологическом анализе Русской революции. Исторически они оба входят в этот грандиозный процесс как его моменты. Для историка всегда остается Февраль-зачинатель и Октябрь-завершитель… Те же силы, которые вызвали взрыв Февраля, произвели и Октябрь»[226]. Другой русский философ-эмигрант Федор Степун писал уже в 1947 году: «Противопоставлять “Февраль” “Октябрю” как два периода революции, как всенародную революцию – партийно-заговорческому срыву ее, как это все еще делают апологеты русского жирондизма, конечно, нельзя. “Октябрь” родился не после “Февраля”, а вместе с ним, может быть, даже раньше его. Ленину потому только и удалось победить Керенского, что в Русской революции порыв к свободе с самого начала таил в себе и волю к разрушению. Чья вина перед Россией тяжелее – наша ли, людей “Февраля”, или большевиков – вопрос сложный»[227].
Нельзя не отметить, что в нашей литературе до 1924 года Русская революция 1917 года рассматривалась как единый процесс, началом которого были события февраля и марта, а кульминацией – события октября и ноября. Это соответствовало и взглядам В. И. Ленина, который еще в «Апрельских тезисах» оценивал сложившуюся в стране ситуацию как переходный период между двумя стадиями одной революции – в рамках ее непрерывного развития: первая стадия демократическая, вторая стадия социалистическая. Разделение этих революций на два самостоятельных процесса стало итогом дискуссии вокруг очерка Л. Троцкого «Уроки Октября», и оно было закреплено в «Кратком курсе Истории ВКП(б)». О причинах и событиях Февральской революции в «Кратком курсе» говорится в одном из разделов главы VI – «Партия большевиков в период империалистической войны. Вторая революция в России (1914 – март 1917)». Все события с апреля 1917 года и до декабря того же года рассматриваются в главе VII – «Партия большевиков в период подготовки и проведения Октябрьской социалистической революции». В Институте марксизма-ленинизма изучение событий Февраля и Октября было поручено двум разным секторам.
Некоторые историки идут еще дальше, полагая, что невозможно понять судьбу и характер Русской революции, не выходя за пределы 1917 года. Они предлагают включить в историю этой революции все события, которые происходили в нашей стране от февраля 1917 года до декабря 1921 года или даже до декабря 1922 года, когда в стране был завершен переход к НЭПу и образован Советский Союз. Известно, что многие историки и политики сравнивали Русскую революцию с Великой французской революцией конца XVIII века. Часто прибегал к такому сравнению и В. И. Ленин, называя большевиков якобинцами, а меньшевиков – жирондистами. Но разве можно изучать Французскую революцию, не выходя за пределы 1789 года? Историки обычно выделяют в истории Французской революции четыре этапа, а не четыре отдельных революции, хотя взятие Бастилии, установление якобинской диктатуры, термидорианский переворот и даже переворот 18 брюмера могли бы претендовать на статус отдельных революций. Как единый процесс, разделенный на четыре этапа, историки рассматривают и Нидерландскую революцию 1566–1579 годов, а также Английскую революцию XVII века, длившуюся 18 лет (1642–1660). Нет никаких причин подходить иначе и к изучению событий Русской революции.
Революции редко достигают тех результатов, которые были ими провозглашены. Под сомнение могут быть поставлены со временем результаты любой революции, и история дает тому много примеров: от реставрации Бурбонов во Франции до появления там нового императора – Наполеона III. Однако основные результаты великих революций необратимы. Поэтому бессмысленно и нереально ставить под сомнение все результаты Русской революции, как бы этого ни хотели некоторые из нынешних российских либеральных идеологов или политиков.
Революция 1917 года
О событиях Февраля 1917 года
Власть царей, простоявшая в России 370 лет, рухнула в конце февраля 1917 года (по старому календарю) с поразившей всех быстротой и почти без сопротивления. О революции много говорили еще в 1916 году, ее опасались в окружении Николая II и в Государственной думе, ее с надеждой ждали в кругах российской эмиграции. И тем не менее она для всех оказалась неожиданной. «В той быстроте, с которой она произошла, и в той легкости, с какой она одержала победу, было нечто фантастическое, – писал один из участников событий. – Достаточно было нескольких дней уличных беспорядков в Петербурге и отказа солдат Петербургского гарнизона подавить эти беспорядки, чтобы царский режим прекратил свое существование. Трудно даже говорить о его низвержении – он просто рассыпался от первого толчка. Никаких серьезных попыток к самозащите с его стороны не было – оказалось, что ему не на кого опереться»[228].
Многие из российских политиков и даже ученых считали Февральскую революцию событием не только роковым, но и случайным, не имевшим серьезных социально-экономических корней. Сожалея о происшедшем, русский социолог и общественный деятель Петр Струве писал в первые годы миграции, что революция в феврале «явилась для России подлинным
