да, привычка к трупам – с какого-то момента это тоже часть твоей любви, и бояться их поздно.
Понятно, что если бы в начале этой любви кто-нибудь честно бы сказал, что к куполам, березкам и Пушкину пакетом идет кувалда, многие бы крепко задумались, а другие многие даже и согласились бы, полагая, что кувалда в надежных руках – инструмент совсем не страшный и даже полезный. Да и теперь, когда кувалда уже в крови, и руки, которые ее держат, сами по себе страшные, корявые, татуированные, один вздохнет, что деваться уже некуда, а другой еще и разозлится на зудящего откуда-то сбоку неприятного резонера, который скажет «я же говорил». На самом деле и «некуда деваться», и злость на резонера – это уже шаг в правильную сторону от той любви, которая привела к кувалде, и следующий шаг дастся легче, потому что и абсолютного «некуда» не бывает – на самом деле всегда есть куда отползти, и резонер – да кто он тебе вообще, чтобы что-то о нем думать.
Это, наверное, вообще отдельный разговор, потому что слишком удобно в каждый конкретный момент соотносить свой собственный ад с чьим-то чужим. Видеть что-то неприемлемое – на Западе, или у украинцев, или у наших тех, кого по старинке называют либералами, – но самый неприятный для нашего человека собирательный образ либерального гея-бандеровца уже не справляется с тем, чтобы выгодно оттенить то, что осталось в Отечестве. Он ведь и кувалду едва ли удержит в руках, этот собирательный образ, да и вообще – приглядеться к нему, ну и чем он страшнее любого из тех, кто в этом году стал лицом России в украинской войне?
Может быть, с этого и стоит начать – уже ведь оглядываться на самом деле не на кого. Нет такого американца, украинца или либерала, который, даже если бы он действительно был реальной альтернативой пригожинцу или кадыровцу, был бы чем-то заведомо его хуже, страшнее, неприемлемее. Можно перебрать все хорошие новости, которые российская власть в этом году преподносила лояльной аудитории – присоединение регионов, восстановление памятников Ленину, колоссальный успех «Чебурашки» в кинопрокате, да что угодно, по верхней планке позитива – есть ли среди этих хороших новостей хоть одна, про которую можно бы было сказать, что во имя ее не жалко гробить страну и убивать людей? Хорошие новости, впрочем, никто уже никуда и не тащит, чаще военная риторика основана на чем-то совсем абстрактном – Запад, геополитика, славная история, – что ж, поищите и в этом абстрактном хоть одно слово, которое оправдывало бы хоть одну смерть и хоть один разрушенный дом. Раз уж Мангушев в эти дни на слуху, давайте с ним: «Игорь Мангушев отдал свою жизнь во имя великой истории», – так, да? Нравится?
Если так вышло, что для любящих Отечество людей 24 февраля не стало точкой слома, если время, в котором можно жить, ни о чем сверх меры не переживая, так затянулось, то, может быть, стоит отнестись к этой затянутости как к подарку судьбы (как бы это ни звучало) – именно сейчас, когда еще небо не упало на землю, и над душой не встал какой-нибудь неприятный надсмотрщик с глазами и повадкой мента, требующий покаяния и коллективной ответственности – именно сейчас еще не поздно отделить любовь к Отечеству от лояльности войне; здесь нет дедлайнов и сроков, и нет той инстанции, которая осудит тебя за то, что, скажем, до убийства Мангушева (или до любой другой даты, любой другой точки) ты не возражал против того, что делает Путин, одобрял войну или просто считал, что раз уж ввязались, проиграть будет еще хуже, да мало ли что – вот прямо сейчас, имея в распоряжении весь опыт этого года, рассмотреть его внимательно и увидеть, что в нем нет ничего, что оправдывало бы соучастие. Год ужаса, год безысходности, год ада – в нем нет пространства для энтузиазма, но мы видим, сколько людей его еще сохраняют, и разгадка тут одна – самообман и готовность отводить глаза.
Давно нет повода чего-то ждать от давно сложившегося антипутинского меньшинства, на автомате ставшего антивоенным, но не утратившего своих самых одиозных черт – ну и ладно, что о них говорить-то вообще. В большой реальной драме сегодня участвуют именно те, кто любит Отечество и кого эта любовь привела в пригожинско-кадыровско-симоньяновский тупик. Однажды из него все равно придется выходить, и на выходе будет давка, но пока ее нет – есть возможность осмотреться, ужаснуться, сказать, пусть и тихо, свое «нет» и дальше смотреть, во что это «нет» может обернуться – в протест, в отъезд, в молчаливое неучастие. Нет никого, кто имел бы право требовать от других подвига (и если кто потребует, пусть сам с порога идет к черту), но разве это подвиг – перестать поддерживать и одобрять чужие преступления, перестать прятать глаза, когда преступление оказывается чрезмерным даже по «их» меркам, оставить Путина и его людей наедине с тем, что они натворили. Отечество всегда заслуживает любви, но равнять любовь с соучастием – подлый обман. Патриотизм сегодня – быть против войны и против Путина, других его форм уже не осталось.
10 февраля 2023
Выстраивая систему подавления, запугивания, подкупа или обмана, диктатура стремится охватить все социальные слои, включая те, которые выглядят как ее опора, и здесь уместно буквальное толкование этого слова – у опоры нет права сказать «нет», у опоры нет голоса, она бессловесна и бесправна. Отношения власти с людьми в диктатуре – неравноправные, абьюзивные, основанные не на диалоге, а на односторонней связи, инструментами которой в равной мере служат и сила, и соблазн, но ни то, ни другое не подразумевает ответа, и права оставаться собой нет даже у самых благополучных лояльных диктатуре людей. Это очень неприятно, практически невыносимо, и неудивительно, что общим делом для всех, живущих в диктатуре, оказывается самообман, оттенки которого – да, понятно, очень разные, но идея одна. Между «мы лучшие в мире» и «падение режима неизбежно» разница не так уж и велика – по крайней мере, если оценивать степень соответствия реальности. И тот, кто убедил себя, что живет в согласии с властью, и тот, кто недоволен и готов протестовать, как бы ни отличались друг от друга, всегда будут вынуждены себя обманывать, чтобы сохранять даже не надежду, а самоуважение, хотя ни для того, ни для другого оснований нет. У общества нет голоса, но можно сделать
