запуске первого альбома (а когда в поддержку второго весной 2000-го Земфира выступит в «Олимпийском», Эрнст будет стоять в оцеплении вместе с охраной!), тоже, конечно, не думал, что это последняя его свободная весна, и никто ни о чем таком не думал, эпоха начиналась, все было впервые, и главная певица эпохи – это тоже было впервые, и Путин впервые, и тогдашнее «мы», общая судьба и общие надежды, общий выход из девяностых.
И, видимо, сползание в застой тоже общее. Третий (2002) и далее альбомы Земфиры не повторили успеха первого и второго (1999 и 2000), и найдется, конечно, музыковед, который это объяснит, анализируя песни, но в песнях ли дело? Аудитория – это общество, и потребность в новом голосе, сделавшая первый альбом общенациональной сенсацией – это эпизод общественной истории, идущий через запятую не с музыкальными новостями 1999 года, а с политическими, военными, социальными. В «Старых песнях о главном» 2001 года Земфиру поет Людмила Гурченко – возможно ли более наглядное признание статуса классика за артистом?
И статус такого классика максимально адекватен нулевым как таковым. Ты уже ничего не доказываешь, замолкаешь на годы, и лояльная пресса поясняет, что это из-за перфекционизма, но кто может это проверить? Критерий успеха в застое – не работать, быть адекватным времени – именно молчать, присутствовать только как имя, произносимое вполголоса и с максимальным почтением. Звезда, состоявшаяся на сломе эпох, в эпоху стабильности не сможет быть ни Пугачевой, ни Цоем, в эту эпоху можно быть только Путиным. Единственная ролевая модель – вот такая, когда в основе всего образ, вот эта натужная сакральность, немногословие, таинственность, и забота одна – рейтинг. Даже о Кабаевой и Литвиновой таблоиды написали примерно в одно время, но современники не заметили сходства. Когда в 2021 году вышел «Бордерлайн», обнаруживший пропасть между восторженными критиками и равнодушной публикой – как можно было не заметить, до какой степени воспевающая риторика неотличима от восторгов лояльных политологов после очередной исторической речи Путина, про которую понятно, что завтра никто ее и не вспомнит (а «Бордерлайн» – многие ли его переслушивают?). Вспомним и смутившие многих нападки на Гречку и Монеточку несколько лет назад; тут нужна, наверное, поправка на разницу темпераментов – или на то, что Земфира не может отравить или посадить молодых конкуренток?
Исторический тупик – он для всех исторический тупик. Земфира времен позднего путинизма не могла остаться похожей на себя раннюю в той же мере, в какой и Россия двадцатых не может быть похожа на Россию 2000 года. Но когда путинский чиновник нынешнего поколения спотыкается об антивоенное высказывание Земфиры, вряд ли он, реагируя на имя, имеет в виду нынешнюю тихую парижанку или предшествовавшую ей подругу Суркова и звезду вечеринок Петербургского экономического форума, нет, история всегда фиксирует наивысшее достижение, и Земфира для власти, как и для нас – символ того давнего подъема, действительно талисман эпохи, и голос того времени, когда все началось.
Не имеет значения, как зовут того чиновника, который вписывает ее сейчас в иноагентский список. Хороший чиновник всегда чувствует актуальную потребность системы, и сегодня она, видимо, в том и заключается, чтобы даже на совсем символическом уровне отказаться от того времени, когда власть и общество совпали в своих настроениях и надеждах, и когда Россия пережила, возможно, последний в своей истории общенациональный подъем, не понимая еще, к чему он ведет. Россия времен альбомов «Земфира» и «Прости меня, моя любовь» – несопоставимо более свободная, честная, живая, настоящая, чем теперь, она максимально не похожа на то, что есть сегодня. По той России можно скучать, но насколько невыносимо помнить, что и Путина нам дала та, именно та, Россия.
И, видимо, системе тоже невыносимо об этом помнить. Ту Россию Путин предал, переделал, испортил. Ему тоже не нравится, что он происходит оттуда – из эпохи «привет, ромашки». Система это чувствует, и тот клерк, который составляет списки врагов, понимает, почему в этих списках должна быть Земфира. Иноагентское клеймо ставят на последнюю допутинскую весну, на то время, когда еще можно было верить и надеяться. Земфира символизирует то время, в этом все дело.
15 февраля 2023
Годичной давности шок давно прошел, о рутинизации войны дурным тоном стало говорить еще летом, если не весной, но общая картина, отношение к происходящему – оно все равно из 24 февраля, апокалиптический образ, большая катастрофа, событие космического масштаба, увиденное глазами жертвы. Это впечатление статично, оно никуда не делось и от рутинизации не зависит. Даже год спустя – смотришь на топтание под Бахмутом и слышишь скрежет подземных рулей мировой истории, видишь Гитлера, испытываешь трепет.
И, может быть, от трепета и стоит уже избавиться. История страшная, но масштаб все-таки не настолько космический, и Гитлера в этой комнате нет, скорее Передонов. Все прежние попытки остаться в истории, мы видели их, и нет в довоенной практике Путина и его людей ничего, что позволяло бы всерьез считать их историческими фигурами. «Второй президент Российской Федерации» – и не более того, второй всегда второй, никуда не деться. Попытался Россию поднять на дыбы, но если это ваять, не фальконетовский всадник получится, а якутский петух – года достаточно, чтобы это заметить. Умение сделать несчастными миллионы людей, умение убивать и разрушать – оно не красит, оно несет проклятие, но не более того; чтобы быть Гитлером, одного этого умения недостаточно, но других, как давно понятно, у него нет.
Здесь тот же дефект восприятия, что и у среднего антивоенного активиста, настроенного на то, чтобы платить и каяться – он будет бегать за кем-то, кричать, мол, подожди, я сейчас заплачу и покаюсь, – а от него будут шарахаться, как от уличного сумасшедшего, потому что и масштаб вины, и вообще само допущение, что кому-то до этой вины есть дело – та же иллюзия, что и ощущение переднего края в противостоянии с Западом у военкора под Бахмутом. Вопросы уровня «кто и как будет платить за разрушенные города» будут решаться в рабочем порядке, без молитвенных стояний и симфонических концертов. Выкарабкиваться из неудобств каждый будет в одиночку, года достаточно, чтобы увидеть утопичность любой коллективной идеи в этом контексте. Отмена культуры – ну да, наверное, будут спорить о том, уместен ли Достоевский и исполнять ли Чайковского, но споры будут вести западные профессора, не соотнося при этом художников позапрошлого века с обывателями нынешней России. Деколонизаторов будут звать на какие-нибудь BLM-форумы сидеть у стеночки, не
