половиной. Миллион задатку!
Затем Дзержинский инструктирует его, как держаться с заговорщиками. Матвеев внимательно слушает его, запоминая каждое слово. Дзержинский заканчивает:
– Держитесь просто и правдоподобно.
– Я, Феликс Эдмундович, изображаю эдакого вахлачка, жадного такого, – говорит Матвеев, задним числом разъясняя свое странное поведение в предыдущей сцене.
При этом он как-то неуловимо меняется, лицо его принимает глуповатое и простодушное выражение – зритель сразу вспоминает его разговор с «Константиновым». Фраза эта была введена по настоянию Ванина. (Она нужна была ему еще и потому, что он продолжал подобную же игру в следующей, третьей сцене.)
Дзержинский с сомнением смотрит на вдруг поглупевшего Матвеева.
– Не чересчур? – спрашивает он.
– Нет, в самую меру! – уверенно отвечает Матвеев. Этот обмен репликами – сомнение Дзержинского, уверенность в себе Матвеева – был введен в текст еще и потому, что мы хотели зародить в зрителе легкую тревогу за судьбу Матвеева: переиграет – попадется, ведь следующая сцена кончается гибелью Матвеева.
Разговор с «Константиновым» и объяснение с Дзержинским хорошо подготовили третью сцену, в которой Матвеев является в штаб заговорщиков. Ему здесь отведена совсем уже скромная роль: он молча входит, занимает свое место за столом, слышит все детали заговора и в последний момент, когда выясняется, что сегодня будет произведено покушение на Ленина, не выдерживает своей роли и встает, ибо ему нужно немедленно сообщить о готовящемся покушении. Это движение не ускользает от «Константинова», все взоры обращаются на коменданта. В комнату входит Рутковский – Матвеев разоблачен. После короткой драки он выскакивает в окно и погибает, не успев раскрыть заговор.
Таким образом, в этой сцене Ванину предложена была пассивная роль наблюдателя почти до самого конца.
Ванин стал просить меня разрешить ему вести прежнюю линию вахлака для того, чтобы зритель забавлялся вместе с Матвеевым вплоть до наступления решительного момента. Однако, поскольку здесь действие развивается в напряженном темпе, я мог позволить ему лишь очень немногое. Вот как использовал Ванин предоставленные ему очень скромные возможности.
Сцена начинается с того, что Матвеев входит в прихожую, где грудой навалены шинели, фуражки, пальто. Навстречу ему выходит «Константинов».
– А мы вас ждем, – с упреком говорит он и жестом приглашает Матвеева войти в комнату.
– Позвольте мне что-нибудь ответить ему, – сказал мне Ванин на съемке.
– Некогда, Василий Васильевич! Здесь нельзя рассиживаться на репликах. Вам предложили войти, вы и входите.
– А я на ходу что-нибудь пробормочу. Не понравится, вырежете звук.
– А что вы будете бормотать?
– А так, что придется, – сказал Ванин, очевидно, боясь, что если он заранее сообщит свое бормотание, я начну репетировать, уточнять, сокращать и т. д.
– Ладно, попробуем, – согласился я.
Когда свет и мизансцена были установлены, я скомандовал: «Аппаратная, мотор!», – так и не зная, что именно будет говорить Ванин.
Ванин вошел, оглянулся, навстречу ему вышел «Константинов». Ванин хладнокровно протянул ему руку, продолжая оглядывать прихожую.
– А мы вас ждем, – сказал «Константинов» – Шатов, жестом приглашая Ванина войти в комнату.
Ванин двинулся, простодушно приговаривая:
– Да, знаете, все дела и дела… То караул поставить, то одно, то другое, то пятое, то десятое… Так время-тο и проходит незаметно.
Говоря так, он вынул гребешок, на ходу им провел по волосам и сдул воображаемую пыль.
Эта неожиданная импровизация была настолько забавна, что съемочная группа еле удерживалась от смеха, и едва я сказал: «Стоп!» – как раздался хохот.
Ни метра лишней пленки на это бормотание не ушло: все равно Матвееву предстояло пересечь прихожую и войти в комнату. Разве что он прошел чуть медленнее, но это было в характере коменданта: он и двигался неторопливо, вразвалку.
Когда Матвеев входит в комнату, он застает там весьма разнообразное сборище. Это заговорщики. Одеты они во что попало: кто надел штатское, кто – полувоенный френч, кто – матросскую форму, кто – гимнастерку, но по физиономиям и выправке видно, что все они – переодетые офицеры.
– Комендант Кремля, – представляет Матвеева «Константинов».
– Здравия желаю, граждане, – говорит Матвеев.
Все поворачиваются к нему и разглядывают этого щуплого, невзрачного человека, на которого возлагаются такие большие надежды. По сценарию, насколько я помню, вслед за тем все усаживались за стол, и начинался деловой разговор, но Ванин уговорил меня добавить здесь небольшой этюд.
– Михаил Ильич, – говорил он, – ведь Матвееву важно знать, кто эти люди. Он хочет каждому из них взглянуть в лицо и запомнить на всякий случай, хочет услышать голос каждого и по возможности узнать его фамилию. Разрешите мне поздороваться с каждым за руку, вроде этот лопух комендант считает долгом вежливости обойти всех с рукопожатием, пытается быть светским… Я даже, если разрешите, какое-нибудь французское слово скажу: «пардон» или «мерси» – знай, мол, наших, тоже понимаем обращение. А в то же самое время, здороваясь, я каждому загляну в глаза, и зритель поймет, зачем это мне надо… Ну а если не понравится, вырежете! (Это была постоянная оговорка Ванина: «Не понравится, вырежете».)
В конце концов Ванин добился своего, и мы вставили этюд знакомства.
При кажущейся простоте эта сцена потребовала от нас довольно большого труда, ибо она должна была быть мимолетной, не задерживать действия, должна была выглядеть очень просто и естественно, и в то же самое время зритель сразу же должен был понять намерения Матвеева.
Сделана она так.
Быстро оглядев комнату, Матвеев замечает группу, стоящую у стола, которая кажется ему наиболее значительной и интересной. Он подходит к первому, протягивает руку «лодочкой» и представляется:
– Матвеев.
Затем он выжидательно и ласково смотрит на своего нового знакомого, ожидая, чтобы тот назвал ему свою фамилию.
– Болконский! – мрачно отвечает первый.
Матвеев приятно улыбается и переходит к другому.
– Матвеев.
– Григорьев.
Ласково и внимательно заглядывает каждому в глаза Ванин, но за ласковым взглядом чувствуется, что он старается запомнить эти лица на всю жизнь.
– Матвеев.
– Колесников.
– Матвеев.
– Бордуков.
– Пардон? – переспрашивает Матвеев, не разобравши фамилии и усомнившись в ее естественности.
– Бордуков, – сердито повторяет спрошенный.
– Мерси! – и Ванин переходит к следующему.
– Матвеев.
– Филиппов…
Здесь я поставил перебивку (Рутковский идет по двору и затем по лестнице). Тем самым зрителю давалась возможность «довообразить», что церемония представления не закончится до тех пор, пока Матвеев не опросит решительно всех и не пожмет руку каждому. Затем сцена развивается так:
«Константинов» сообщает план восстания, время сбора, предлагает сверить часы. Все вынимают часы, сверяют. Матвеев тоже вынимает из кармана часы – большие, круглые. Эти часы Ванин долго подбирал в реквизите – часы казались ему чрезвычайно важной деталью.
Сверив часы, старательно переставив стрелку, Матвеев вздыхает и, аккуратно сложив руки на столе, доброжелательно и ласково оглядывает присутствующих.
– Господин комендант, – спрашивает «Константинов», – у
