подчиняемся требованиям морали только до тех пор, пока они не становятся слишком обременительными, после чего мы неизменно возвращаемся к своим более эгоистичным природным наклонностям. Даже Бэтмен ставит свои личные интересы выше морального долга, когда спешит спасти Рэйчел Доуз, которую он любит, а не Харви Дента, в котором Готэм нуждается больше. Кант называет эту всеобщую моральную немощь, заставляющую нас пренебрегать своим долгом в угоду своим склонностям, «изначальным злом в человеческой природе», что аналогично религиозной идее первородного греха[105]. Но поскольку большинство из нас никогда не подвергалось серьезному испытанию на нравственность, нам легко продолжать верить, что у нас доброе сердце.
Иными словами, Кант считает, что люди никогда не выбирают неправильный путь, если только не думают, что это принесет им какую-то выгоду. Каждое разумное существо осознает требования морали, поэтому никто – за исключением тех, кто по-настоящему безумен, например жертв «токсина страха» Пугала, – не может избежать ответственности за свои действия. Но у нас также есть то, что Кант называет патологическими мотивами, основанными на наших чувствах и желаниях. Слово «патологический» не означает, что эти желания каким-то образом болезненны. Кант использует этот термин, чтобы подчеркнуть, что мы пассивны по отношению к ним. Мы ничего не можем поделать с тем, что чувствуем определенным образом или испытываем определенные желания, хотя Кант настаивает на том, что у нас есть выбор: действовать в соответствии с этими чувствами или желаниями, или нет. Злой человек – это тот, кто позволяет патологическим мотивам, которые могут включать в себя даже заботу о наших близких, взять верх над строгим требованием морали несмотря ни на что поступать правильно. И тот факт, что мы все время от времени позволяем нашим личным чувствам и желаниям брать верх над моралью, наводит Канта на мысль, что у людей есть «естественная склонность ко злу».
Итак, что касается человеческой мотивации, то кантианская концепция морали допускает только два варианта. Мы можем следовать своим корыстным природным наклонностям, делая то, что, по нашему мнению, принесет нам счастье, и быть нравственными только тогда, когда это не требует больших жертв. Или мы можем поставить нравственный долг на первое место, чтобы он всегда преобладал над нашими желаниями богатства, комфорта, безопасности, престижа, привязанности и всего остального, чего мы естественным образом хотим. Обычно мы выбираем первое. Однако в обоих случаях мы хотим что-то хорошее, будь то счастье или моральный долг. Радикальное зло заключается в том, что мы склонны отдавать предпочтение не тому хорошему, ставя счастье выше долга, когда они противоречат друг другу. Но, полностью признавая глубину человеческой порочности, Кант настаивает на том, что «дьявольского существа» – существа, для которого «противодействие самому закону стало бы мотивом (ведь не будь того или иного мотива, произволение не может получить определения)», не может существовать[106]. Таким образом, в теории Канта нет места для такого персонажа, как Джокер, чья дьявольская приверженность злу ради зла, по-видимому, включает в себя те же императивы, что и мораль, но с обратным результатом. Как и идеального морального субъекта, Джокера «не подкупить, не запугать, не договориться и не прийти к компромиссу», как говорит Альфред. Он словно искаженное отражение неподкупно доброго человека, антиморальный герой, чье кредо – всегда противостоять добру, чего бы это ему ни стоило. Возможно, это поможет нам понять загадочное замечание Джокера, обращенное к Бэтмену: «Ты дополняешь меня».
Миф об абсолютном Зле
Однако Кант утверждает, что такое существо невозможно. Поскольку в зле нет ничего внутренне привлекательного, никто не стал бы стремиться к злу как к цели, а не как к средству для удовлетворения желания получить удовольствие, власть или счастье. Современный психолог Рой Баумайстер согласен с этим. Нас легко ввести в заблуждение тем, что он называет «мифом о чистом зле», который транслируют кинематографические и религиозные образы злых персонажей, получающих удовольствие от причинения вреда другим просто потому, что они могут это делать[107]. Без таких злодеев фильмы вроде «Темного рыцаря» были бы гораздо менее интересными. Но это не значит, что в реальном мире можно встретить людей с исключительно дьявольскими мотивами, таких как Джокер. Скорее, миф о чистом зле возникает из нашей психологической потребности провести границу между «хорошими» и «плохими» парнями и представить злодеев как принципиально отличных от их невинных и чистых жертв. При этом, по мнению Баумайстера, дело обстоит иначе. Так называемые «злые» люди, как правило, стремятся к тому же, к чему и все мы, – к деньгам, власти, статусу, – хотя их часто меньше сдерживают мораль, здравый смысл и самоконтроль. Баумайстер, несомненно, согласился бы с утверждением Брюса Уэйна: «Преступники – люди не сложные» – или, по крайней мере, не сложнее всех остальных.
Взгляды Баумайстера разделяют большинство философов западной традиции, восходящей к Сократу (469–399 гг. до н. э.) и Аристотелю (384–322 гг. до н. э.), которые утверждали, что целью любого человеческого действия является получение того, что мы считаем хорошим[108]. Мы можем желать всего лишь кратковременного удовольствия и удовлетворения наших низменных потребностей, к чему стремится большинство преступников в Готэме. Или это может быть более глубокое, долгосрочное счастье, которое, по мнению Аристотеля, может быть достигнуто только через жизнь, полную добродетельных поступков, подобных тем, что совершали Брюс Уэйн или Джим Гордон. Но если люди выбирают зло, то не потому, что зло само по себе притягательно, ведь в нем нет ничего привлекательного. Не обладая вдохновляющим блеском добродетели, порок может быть сознательно выбран только как кратчайший путь к наслаждению или из-за незнания того, что по-настоящему хорошо. Вот почему Аристотель считает, что плохие люди втайне презирают себя, по крайней мере в той мере, в какой они способны признать себя плохими[109].
Итак, несмотря на то, во что нас заставляет верить миф о чистом зле, среди нас нет дьяволов, наслаждающихся злом ради самого зла, – только слабые и заблуждающиеся люди, для которых мораль обычно отходит на второй план по сравнению с другими заботами. Самая чудовищная жестокость проистекает из того же источника, что и наши самые мелкие ежедневные проступки. Кант почти наверняка согласился бы с философом Карлом Ясперсом (1883–1969), когда тот утверждал, что приписывать «сатанинский масштаб» человеческой злобе, даже самым ужасным преступлениям, – страшная ошибка: «Мне кажется, необходимо – ведь все так и было – принять вещи во всей их банальности, во всей скучной ничтожности…»[110] И, несмотря на жалобы Джокера, это самый лучший класс преступников, который у нас когда-либо был.
Искуситель
Даже если мы признаем, что никто не наслаждается злом
