В середине 1950-х годов американский геолог М. Кинг Хабберт предсказал, что добыча нефти в США достигнет «пика» в 1970 году — это был один из многих моментов, когда вновь возникли опасения, что запасы нефти, как в США, так и во всем мире, близки к исчерпанию. 17 Спустя десятилетия сланцевая революция, более известная как фрекинг, открыла совершенно новые территории для добычи нефти и газа. В настоящее время США являются крупнейшим в мире производителем нефти и газа, причем объемы добычи обоих видов топлива превышают прогнозируемый пик 1970 года. 18 Все более вероятно — и, конечно, с точки зрения климата, чрезвычайно желательно — что спрос на ископаемое топливо сократится раньше, чем его запасы.
В ходе исследования для этого проекта я несколько неуверенно шагал по неровной поверхности солончака Атакама, карабкался на гребень горного хребта Силвер-Пик в Неваде и сидел на берегу реки Ковас на севере Португалии, где впервые за весь день наслаждался прохладным ветерком.
Эти места уникальны, поразительны, несопоставимы. В то же время каждое из этих мест занимает лишь одну из множества точек в обширной экономической сети. Потоки денег, товаров, людей и знаний связывают периферийные зоны с центрами экономического и политического принятия решений в финансовых районах и столицах. Кажущееся нарушением законов физики, каждое из этих мест на самом деле является «двумя местами одновременно», по словам историка-эколога Джейсона В. Мура. 19
С одной стороны, месторождения полезных ископаемых обязательно привязаны к месту, являясь артефактами глубокой геологической истории, а их доступность для человека зависит от топографии и климата. Для капиталистов, путешествующих по всему миру, эти территориальные особенности являются одновременно благом и проклятием. Так же как их предложения — медь или нефть, литий или золото — кажутся «бесплатными дарами природы», готовыми к сбору, так и их неподвижность в пространстве создает проблемы. 20 Капитал жаждет движения. Мобильность оптимизирует прибыльность, позволяя корпорациям сканировать мир в поисках мест, где они могут получить наибольшую отдачу от инвестиций и наименьшую подверженность риску. Мобильность также обеспечивает определенную степень защиты от налогов или регулирования, а также от забастовок и протестов. Напротив, инвестиции, привязанные к месту, сопряжены с невозвратными затратами, которые привязывают компании к месту, потенциально усиливая влияние местных органов власти, сообществ и работников. Затраты начинаются с самого первого вложения в землю и накапливаются с течением времени.
С другой стороны, несмотря на свою стабильность, такие фронтиры также тесно связаны с волатильностью глобального капитализма, как Уолл-стрит или лондонский Сити, и с геополитикой, как Вашингтон, Брюссель или Пекин. На первый взгляд, добыча сырья кажется тем моментом, с которого начинается цепочка поставок. Но добываемые минералы являются в равной степени как результатом, так и исходным материалом, а их полезность и ценность определяются товарами и услугами, в создании которых они играют важную роль. Точно так же политическая значимость границы или политическое решение о признании ее природных ресурсов «критически важными» или стратегическими не является данностью, а полностью зависит от меняющихся расчетов государственных чиновников и меняющихся потребностей глобального производства.
Впервые я начал связывать эти точки в Чили. В Сантьяго, столице страны, я часто бывал в элегантных правительственных зданиях исторического центра города, беседуя с представителями органов регулирования водных ресурсов, которые сетовали на свои ограниченные полномочия по поддержанию хрупкого баланса между запасами пресной воды и расширяющимися добывающими отраслями в пустыне Атакама. Я также столкнулся со стеной безопасности, охраняющей непрозрачную корпоративную бюрократию в самом престижном районе города, где находится штаб-квартира литиевого гиганта SQM. В исписанной граффити штаб-квартире национальной федерации труда меня поразил давний организатор, который провел некоторое время в тюрьме при печально известной диктатуре Пиночета, своей мечтой о национализации лития и его использовании в общественных интересах. Оттуда я отправился в крошечные офисы региональной антигорнодобывающей сети, где стоический лидер, с которым я впервые встретился несколько лет назад на передовой борьбы « » за золотой рудник в высокогорном Эквадоре, рассказал о транснациональных конфликтах, разгорающихся из-за лития на Андском плато.
Во время моих поездок на север страны перед моими глазами сложились противоречивые представления о литиевой границе. После моего первого захватывающего дух знакомства с солончаком Атакама я стал свидетелем жарких публичных дебатов, связанных с изменением позиции местного совета коренных народов по отношению к этому сектору. Группа недавно радикализировала свою позицию по вопросу добычи полезных ископаемых, пообещав противостоять всем новым проектам. В ту же неделю необычайно сильный ливень, который теперь стал более частым явлением из-за изменения климата, временно затопил пустыню, погрузив под воду выносливую траву паха-брава и сделав непроходимыми все дороги к югу от красивой деревни Токонао. Дожди помешали мне посетить горнодобывающие объекты и напомнили мне, что все более неуправляемая природа может помешать не только полевым работам, но и добыче полезных ископаемых. Эти события были обрамлены пыльными часовыми поездками между аэропортом Каламы и Сан-Педро. Эти поездки пролегали мимо ветряных турбин, воплотивших в жизнь мечту о «зеленой добыче»: идею о том, что добыча лития и меди может осуществляться с минимальным воздействием на окружающую среду и полностью питаться от возобновляемых источников энергии, прежде чем поступить в цепочки поставок, простирающиеся до Европы, Китая и Соединенных Штатов.
Именно в Чили я впервые увидел, как коренные общины и экологи, профсоюзы и левые партии, глобально связанные элиты и транснациональные корпорации, ученые, юристы и регуляторы создают разные варианты «зеленого» будущего. Именно в Чили «стратегический» статус лития был впервые закреплен в законе, и именно здесь политики и корпорации провозгласили этот сектор авангардом «устойчивой» добычи. И именно в Чили я впервые столкнулся с дилеммами, лежащими в основе этой книги: конфликтами между возобновляемой энергией и правами коренных народов; между борьбой с изменением климата и сохранением биоразнообразия; между «зелеными» зонами жертвоприношения и «зеленым» спекулированием.
Хотя Чили и вдохновила меня на написание этой книги, именно случайная поездка в штаб-квартиру Европейского союза дала мне первое представление о мировых исторических масштабах борьбы за стратегические минералы зеленой экономики XXI века. То, что я узнал во время этой поездки, перевернуло мои представления, сформированные за более чем десятилетие исследований в области добычи полезных ископаемых и нефти в Латинской Америке. Я приступил к этому проекту, предполагая, что добывающие фронты зеленого капитализма повторят гнусную историю глобального неравенства и несправедливости: пять веков, в течение которых великие державы грабили медь, серебро, золото, олово, нефть, древесину, каучук, хлопок, сахар, табак, опиум и многое другое из мест, которые они доминировали. 21 По-прежнему капитал извлекает максимальную выгоду из природных ресурсов и труда рабочих в
