ее в руки.
После поверхностного просмотра всех семидесяти двух пунктов Устава я лишь утвердился в мысли, что эта организация из разряда тех, вход в которые стоит рубль, а выход - два. Одним словом, легче не попасть под асфальтовый партийный каток, чем потом из-под него выбраться - причём с волчьим билетом и скорее всего, по уголовной статье.
Ещё большую тоску навеял параграф, который авторы предусмотрительно поместили в самом конце. Он сообщал, что взносы, которые мне придётся платить, составят целых три процента от полученных доходов. Всех доходов, Карл! Даже с моего будущего выигрыша в "Спортлото"! Неудивительно, что деятели, писавшие Устав, этот неприятный пункт упрятали в самом конце - туда, куда не всякий и дочитает.
Но привычка работы с руководящими документами научила меня, в любом, даже самом суровом документе, просто обязана найтись хоть какая-то зацепка. Не обращая внимания на удивлённые взгляды Вероники Илларионовны, которая ничего не могла понять, я устроился поудобнее и принялся во второй раз, уже более внимательно, просматривать текст Устава. И что вы думаете? Таки нашёл.
Нужное мне, отыскалось в главе семь, которая называлась "Партия и комсомол". Строка, дававшая призрачный лучик надежды, выглядела так: "В партию принимаются лица, достигшие возраста восемнадцати лет. Молодёжь до двадцати трёх лет включительно, вступает в партию исключительно через ВЛКСМ".
- В самом деле, побить горшки с нашими комсомольцами выглядит намного безопаснее, чем с партийными органами. Оставалось лишь решить, каким образом это лучше всего осуществить.
А что если поступить, как тот учёный Александр Болонкин? Выйти к памятнику Шевченко с плакатом: "Требую выезда из социалистического рая в капиталистический ад"? Нет, такое меня не устраивает. Меня, как и его, тут же отправят на жёсткую и неудобную койку, откуда я совершенно спокойно смогу показывать язык даже портрету дорогого Леонида Ильича.
Украсть из кабинета ректора бюст Ленина и быть пойманным на его перепродаже? Результат будет таким же - ведь какой нормальный человек может думать, что его кто ни-будь купит?
А вот параграф о несоответствии "моральному облику" строителя коммунизма или о наличии "пережитков прошлого и религиозных предрассудков" выглядит куда более привлекательным. Может действительно, повесить себе на шею православный крест или явиться на комсомольское собрание с Библией под мышкой?
Не отыскав здесь ничего подходящего, за что можно было бы зацепиться, я решил, что проще всего будет нарушить принципы советской морали. Как-то ближе оно мне. Не без оснований я рассчитывал на то, что те, кто собирается меня рекомендовать, будут нести "личную ответственность" перед партийными органами за объективность политических, деловых и моральных качеств рекомендованного. Ведь именно так и написано в Уставе.
За две недели, оставшиеся до часа "Ч", я кровь из носу должен не только составить рабочий план противодействия намерениям парткома, но и нарушить эти нормы морали. А то, что в покое меня оставить и не думают, я убедился, когда вновь случайно, встретил секретаря. Тот, похлопав меня по плечу, поинтересовался, как я готовлюсь к этому знаменательному событию. На что я, не моргнув глазом, абсолютно честно ответил:
- Армен Адольфович, последнюю неделю я вообще сплю урывками, только об этом и думаю.
Мой честный и открытый взгляд, был настолько убедительным, что не поверить было невозможно.
А вот теперь, дело было за Алико, который должен иметь немалый список кандидаток на разрушение моего морального облика. Ему я доверился полностью. Пожалуй, он был единственным, с кем можно было говорить, что думаешь, а не думать, что говоришь.
Когда я изложил грузину детали своего безумного плана, тот меня полностью поддержал и даже внёс свои коррективы. Самым сложным оказалось договориться с нашей старой знакомой Настей, которая перед последней сессией почему-то стала особенно тщательно следить за своей репутацией. Хоть я и считал ее девушкой бескорыстно любящей секс, но раскошелиться все же довелось. Меньше чем за большой набор французских теней и флакон итальянских духов она ни за что
не соглашалась стать героиней моего шоу, хотя ее роль там будет минимальная.
- Ты что, совсем сдурел, Сиверинский? – именно такой была её первая реакция на моё заманчивое предложение.
- Точно, Настя, ты угадала, я действительно псих, но нормальный псих. Ты должна понимать, что настоящий псих себя таковым никогда не признает, а я вот сразу признался. Выходит, нормальный я.
Обо всём договорившись, мы приступили к уточнению деталей нашего спектакля. У Насти это выходило прекрасно - сказывался богатый опыт в подобных делах. Я даже похвалил девушку:
- Молодец, Настя. Лишний раз убедился, что с умной женщиной днём тяжело, а ночью вообще невозможно.
И вот, настал вечер того дня, когда институтская бригада "Комсомольского прожектора" "внезапно" нагрянет в наше общежитие с внеплановой проверкой. Именно этот неожиданный визит организовать было труднее всего. Нам пришлось провести целую кампанию по утечке секретной информации о подпольном карточном катране, который свил гнездо в одной из комнат общежития.
Отослав подальше Мишку и обоих немцев-демократов, я в тоскливом одиночестве ожидал грозную институтскую комиссию. Лёжа на нижнем ярусе нар, одетый в ярко-красные трусы, без особого интереса перелистывал какой-то глянцевый заграничный журнал фривольного содержания. На мне был распахнутый дворянский халат, доставшийся в наследство вместе с трёхкомнатной квартирой от моих израильских репатриантов.
В комнате, царил тщательно организованный беспорядок, заботливо созданный стилистом Настей. В центре натюрморта находилась начатая бутылка вина и два наполовину пустых бокала. Со спинки стула, элегантно свисали кружевной лифчик и колготки.
Дверь в нашу комнату без стука открылась. На пороге стояла троица членов институтского комитета комсомола. Из-за их спин выглядывал и Витька - фотограф. Это уже Алико постарался включить его в состав комиссии. По их недовольным и разочарованным лицам можно было догадаться, что эти комсомольцы рассчитывали накрыть здесь большую компанию, которая в облаках табачного дыма азартно шлёпает картами по ломберному столику. То, что здесь нахожусь лишь я - пусть даже среди такого бардака - на сенсацию, за которой они явились, никак не тянуло.
- Ты что здесь делаешь, Сиверинский, да ещё в таком виде? - неприязненно оглядываясь по сторонам, спросила Маша, заместитель комсорга по идеологии.
Я, сделав вид, что страшно растерян, ведь меня застали с поличным, смутился и изо всех сил стараясь покраснеть, замешкался с ответом.
Именно в эту минуту в комнату ворвалась Настя. Она была в лёгком сатиновом халатике, застёгнутом всего на две пуговицы и надетом прямо на голое тело. На её мокрой после душа голове, индийским тюрбаном было намотано влажное полотенце.
