Хотелось ему экзотики, «шоб как у царей». Эти тупые птицы бродили по участку, гадили на мрамор и периодически орали, словно их режут. Если у царей было так же, то я им сочувствую.
Один из самцов остановился прямо на дорожке, распустил хвост — огромный переливчатый веер с десятками «глаз», посмотрел на меня своим глупым птичьим взглядом. Он всегда так реагирует на мое появление. Пялится с издёвкой.
— Когда-нибудь сверну тебе шею, — пообещал я тупой птице и двинулся к дверям.
Меня ждали. Охрана Игоря молча распахнула тяжелые створки. Сашка, не отставая ни на шаг, двигался следом. Мы вошли в огромный холл, отделанный золотом и красным деревом.
Игорь Золотарев ждал меня в своем кабинете. Он сидел в глубоком кожаном кресле, одетый в шелковый бордовый халат поверх костюмных брюк. В зубах дымилась толстая кубинская сигара. Лицо красное, одутловатое, глаза маленькие, колючие, спрятанные за оплывшими веками.
— Серега! Брат! — Кабан раскинул руки, всем своим видом демонстрируя счастье от нашей встречи. При этом даже не оторвал задницу от кресла. — Проходи, присаживайся. Кофе? Вискарь с утра пораньше? Юристы уже все привезли. Бумажки готовы. Подмахиваем твою часть, и в понедельник загоняем туда бульдозеры. Яе с мэрией все порешал, префекту отправил «благодарность». Стариков этих — в Можайск автобусами вывезем, и начнем копать котлован.
Я молча подошел к столу. На полированном дереве лежала толстая папка с проектом развлекательного центра и постановлением о сносе Дома престарелых.
Посмотрел на документы. Потом на Игоря.
— Не буду это подписывать.
Золотарев замер. Его челюсть медленно опустилась вниз. Сигара смешно повисла на нижней губе. Маленькие глазки сузились.
— Не понял юмора, Инженер. Ты чего, с бодуна? Так я тебя сейчас похмелю. Мы этот проект год готовили. Там бабок немерено вложено в согласования. Что значит — не будешь?
— То и значит. Проект закрываем. Снос отменяется. Старики остаются там, где жили. Найдем другую землю. В Подмосковье, на окраине. Но этот кусок мы не трогаем.
Я не торопился садиться в кресло, которое стояло напротив Кабана. Знаю его хорошо. Когда он поймет, что меня не переубедить, начнется психоз. Будет орать, визжать и плеваться слюной. Некогда мне наблюдать этот цирк.
Игорь вытащил сигару и медленно положил ее в массивную хрустальную пепельницу. Его лицо начало наливаться дурной, багровой краской.
— Ты сдурел, Серов? — голос Кабана потерял всю свою елейную дружелюбность. Стал жестким, лающим. — Какие, на хрен, старики⁈ Ты о чем вообще думаешь? Там земля золотая! Центр города! Миллиарды долларов чистой прибыли! Ты из-за сотни выживших из ума маразматиков хочешь такие бабки похерить⁈
— Конкретно эти миллиарды мне не нужны, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И тебе они не нужны, Игорёк. У нас денег столько, что мы их за три жизни не потратим. Хватит. Не хочу больше пачкаться в таком откровенном дерьме. Это перебор.
Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.
— Ой, сука… Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! — Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: — Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла⁈ Чего-то тебя тогда старики не волновали.
— Почему не волновали? — Я небрежно пожал плечами, — Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили — меня не касается.
— Да ты совсем ох… бл… гондон…
Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.
Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.
Осень 1992 года. Завод «Прогресс».
Дождь со снегом. Грязь по колено.
Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.
План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.
Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня — Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.
Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном «Мерседесе», чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.
— Слышь, инженер, — Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. — Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои — на металлолом.
— Люди… — твержу я, сжимая папку. — Куда пойдут люди? Им кормить детей!
— А мне насрать, — скалится Дима. — У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее — получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.
Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.
Я стою и смотрю на папку в своих руках. В ней — моя совесть. Мои принципы. Моя честная жизнь инженера.
А в стороне, прислонившись к кирпичной стене, курит Ванька Косой. Он работает у нас в цеху всего лишь два года. Бывший афганец. Резкий, грубый, правду-матку любит.
Ванька мне сразу предлагал не вести переговоры с бандитами, с этими новыми «хозяевами» жизни, а взорвать к чертям «Мерседес» вместе с Лысым, когда он приедет. Ванька знает толк во взрывных устройствах. Из говна и палок собрать может.
Я его не послушал. Как же⁈ Меня иначе воспитывали. Нельзя людей убивать. Надо с ними разговаривать, убеждать. А выходит, завод наш вовсе не люди выкупили. Зверье.
Ванька смотрит на меня сквозь сизый дым «Примы». В глазах немой, злой вопрос: «Ну что, интеллигент? Утрешься? Сглотнешь? Или мы за свое пободаемся?»
Тогда, в тот промозглый осенний день, умер наивный лошара Серега Серов. Появился тот, кому позже дадут погоняло Инженер.
