прямо с трофейного склада. Числятся сгоревшими при пожаре. А на самом деле они лежат в надежном месте, в сухом подвале. Я знаю, как валенки ценятся на фронте. Парням в окопах нужно держать ноги в тепле. Я готов их продать любому желающему, а вы, за посредничество, получите неплохую комиссию, — он потер большим и указательным пальцами.
Я смотрел на него и думал. Предложение было рискованным, но, с точки зрения легенды, — идеальным. Хофмайер предлагал мне войти в «бизнес». Если я соглашусь, у нас появится общая тайна, которая свяжет нас крепче любой дружбы. И через него я смогу выйти на другие каналы снабжения, на других людей, причастных к махинациям. А это — новые источники информации.
— А не боитесь, Генрих? — спросил я. — Если начальство узнает — это трибунал.
— Кто узнает, начальство? — хмыкнул Хофмайер. — Там, наверху, воруют практически все. Причем целыми вагонами. А я–то всего–то двести пар хочу реализовать. Это мелочь. Главное — найти покупателя.
— И сколько вы хотите за пару?
— Для фронтовиков — по двадцать марок. Это дешево, если сравнивать с ценами на черном рынке.
Я задумался, делая вид, что взвешиваю все за и против. На самом деле я уже принял решение.
— Идея хорошая, Генрих, но есть одна проблема. У нас, фронтовиков, денег нет, — покачал я головой. — Жалованье, сами знаете, гроши.
Хофмайер замахал руками.
— Да какие деньги, герр лейтенант! Я назвал вам цену, чтобы сориентироваться. На самом деле я готов на обмен. Я вам товар, а вы мне — что–нибудь ценное из трофеев.
— Что именно вас интересует? Часы? Портсигары? Оружие? — уточнил я.
— Оружия не надо, — Хофмайер скривился. — Если только наградное. А вот часы — это да. И портсигары, золотые и серебряные. Ну, или обычные украшения, кольца, цепочки. Еще могут неплохо пойти… золотые зубы! Говорят, что у убитых комиссаров можно чуть не десяток вырвать, — он хмыкнул. — Удивительное дело — народ нищий, а комиссары с золотыми зубами.
— У меня кое–что припасено, Генрих. На приличную сумму, — тщательно подбирая слова, сказал я. — И у моих сослуживцев тоже. Нам с вами надо встретиться где–нибудь в тихом месте, чтобы обсудить детали. Не здесь, и не в «Норде».
— То есть — в принципе, вы готовы к сделке! — обрадовался Хофмайер, тряся мою руку. — Встретимся сегодня вечером, в семь часов, в пивной «Бирхаус». Это недалеко от вокзала, на углу Немиги и Подгорной. Там собирается наш брат — унтер–офицеры, фельдфебели. Пиво хорошее, и цены не кусаются. Приходите, поговорим спокойно.
— Договорились! — сказал я и поднялся. — Мне пора, Генрих. Спасибо за экскурсию и за… кофе.
— Вам спасибо, что зашли, — Хофмайер тоже встал. — Провожу до выхода.
Мы вышли из комнаты отдыха и направились к лестнице. Когда проходили мимо кабинета инженерного снабжения, я снова услышал голос капитана Клюге:
— … эти понтоны меня доконают! Семь эшелонов, семь! И все стоят! А мне говорят: к первому марта переправочные средства должны быть на исходных позициях. Как я их переброшу, если у меня паровозов нет?
Мы спустились вниз. У выхода Хофмайер еще раз пожал мне руку.
— Значит, в семь, в «Бирхаус», Вернер! Не сомневайтесь, сделка отличная! И это только начало — если всё пройдет гладко, можно будет поговорить о других партиях товара.
Я вышел на улицу. Часовой у входа кивнул, словно знакомому. Было около двух часов дня. Начался снегопад — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на крышах, тротуарах, плечах прохожих. Город приобрел какой–то призрачный, нереальный вид — все тонуло в белой круговерти.
Я с наслаждением набрал полную грудь морозного воздуха, такого бодрящего после спертой (во всех смыслах) атмосферы этого немецкого гадюшника, и направился в сторону Юбилейной. Идти было минут двадцать быстрым шагом, или полчаса, если не спешить.
«Хвост» появился почти сразу — два мужика в штатском, но не те, которых я видел утром. Эти были помоложе, одеты победнее, но вели себя наглее. Один шел за мной, не скрываясь, метрах в двадцати, второй топал по другой стороне улицы. Я свернул на Кайзерштрассе — они за мной. Я прибавил шагу — они тоже. Я остановился у витрины магазина, делая вид, что рассматриваю товар — они тоже остановились неподалеку, закурили, делая вид, что читают объявления на фонарном столбе.
Сомнений не осталось — за мной следили. Но не слишком умело — или делая вид, что неумело, чтобы я заметил и занервничал. Но кто? Люди Корфа? Вондерера? Мертенса?
Я понимал, что если начну уходить от слежки, то выдам себя — нормальный немецкий офицер вряд ли знает такие приёмы. Поэтому спокойно двинулся дальше, прямым маршрутом, не став петлять по проходным дворам и переулкам, попутно проверяя реакцию «топтунов». Они упорно шли за мной, не отставая, но и не приближаясь. Словно приклеенные.
Наконец, я нырнул в подъезд своего дома на Юбилейной, быстро поднялся на второй этаж, затаился у окна на лестничной клетке. Минуты через две преследователи подошли к подъезду, постояли, переглянулись, потом один ушел в сторону Фридрихштрассе, а второй скрылся в подворотне дома напротив. Классика: первый пошел докладывать, второй взял под наблюдение.
Я выругался про себя, достал ключи и вошел в квартиру. В коридоре божественно пахло жареной с луком картошкой. Из комнаты доносился голос Валуева — он негромко напевал солдатскую песню «Wenn die Soldaten».
Я скинул шинель и фуражку, аккуратно повесил их на вешалку и прошел в комнату. Петр, в одной майке, сидел за столом, на котором красовались сковорода с горой жареной картошки, тарелка с солеными огурцами, нарезанное сало, буханка черного хлеба, заварочный чайник.
— А, пионер вернулся! — воскликнул он, увидев меня. — А я тут, понимаешь, проснулся, а в доме — шаром покати, ни хлеба, ни сыра, ни колбасы. Только чай остался. Так товарищи не поступают! Пришлось голодному человеку в магазин тащиться по морозу и там, истекая слюной, вкусняшки покупать.
Валуев смотрел на меня с напускной строгостью, но в глазах плясали веселые чертики. Я рассмеялся.
— Прости, Петь, я думал, ты до вечера проспишь после своей ночной культурной программы, — я плюхнулся на стул напротив, отломил горбушку, накрыл сверху ломтем сала и с превеликим удовольствием откусил.
— Поешь горяченького. Картошка — пальчики оближешь. Я ее на сале жарил, по–деревенски, — Валуев подвинул
