и ушли. Во дворе снова наступили тишина и покой. Только из открытого окна доносились визги Машки, с которой, видать, тетешкался Аслан.
Дед сидел у стены на лавке, грелся на солнышке и поглядывал, как я управляюсь.
— Смотри, не перетопи, — буркнул он. — А то своих казачат обваришь паром!
— Не сварю, дедушка, — ответил я, занося очередную охапку дров в предбанник. — Они у меня выносливые. Да и пущай привыкают.
— Добре, — хмыкнул старик. — Хоть отмоешь чертенят своих.
— Так для того и топлю.
Из трубы шел ровный дым, и запах от бани стоял характерный. Мне он и в прошлой жизни очень нравился. Есть в нем что-то такое, для меня притягательное, что настроение поднимает неведомым образом. А уж если в предбаннике венички развешаны, тогда и вовсе благодать.
Работы по двору хватало и без бани. В своем хозяйстве с наступлением весны всегда так. Вот я и хлопотал, а сам тем временем прокручивал в голове будущий разговор с Асланом.
— Чего ты маешься? — вдруг спросил дед, будто чуя, о чем я думаю.
— Да ничего, — соврал я.
— Угу. Ничего, — протянул он. — Как же! Я уж тебя, Гришка, насквозь вижу. Коли чего задумал, у тебя это сразу на лице написано.
Я только усмехнулся и пожал плечами, мысленно в очередной раз отметив дедушкину проницательность.
Прошел, наверное, час, не меньше, после чего из дома наконец вышел Аслан.
Лицо у него было довольное, будто сметаны объелся, светился он, как медный таз. Вот так порой даже короткое общение среди близких людей на человека действует. Иному больше в жизни радости и не надо. Наворковались, стало быть, с Аленкой.
Он подошел ко мне, сунул руку за ремень и кивнул на баню:
— Топится?
— Топится, еще как топится! Скоро уж Михалыч моих башибузуков, чертенят, как их дед назвал, пригонит. Хочу до скрипа отмыть. Да и ты, джигит, не отвертишься!
— Да я и не думаю, — фыркнул он. — Сам уж сколько дней погреться мечтаю.
— Вот и славно. Рассказывай давай, где тебя носило.
Он оглянулся на дом, где в окне виднелась фигура хлопочущей Алены.
— Гоняли нас, это само собой, в учебной сотне, как атаман и обещал. Но в последний раз меня еще и в разъезд отправили, а тот, выходит, по времени затянулся, да и дальше прокатиться пришлось.
— Куда?
— До Пятигорска и обратно. Груз выдалось сопроводить. Сперва сам думал, что обычное дело на день, пройдем по окрестностям и домой, а вышло вона как. Сначала казенный обоз, потом еще купеческий попутно прицепили. Урядник Михайлов сказал, мол, раз атаман велел все освоить, вот и привыкай, Сомов. Ну, я и не отлынивал. Вымотался, правда, как собака.
Он усмехнулся.
— Потому и не объявлялся. Ночевали где попало, туда-сюда мотались. У Степаныча в Горячеводской, кстати, был. Он даже тебе что-то передал, кажись, разгрузки для твоих казачат. Сегодня только вырвался, и то, думается, ненадолго.
Я кивнул. Пока он говорил, я все больше убеждался, что другого случая может и не быть. Завтра его опять куда-нибудь кинут, послезавтра тоже, а там и вовсе время на полевую подойдет. Да еще и свадьба их с Аленой не за горами.
— Пойдем, — сказал я. — Погуторить надо.
Он сразу подобрался.
— Что-то стряслось, Гриша?
— Пока нет. А может, и да. Тут уж сам решишь.
Мы поднялись и сели на лавку за столом под навесом у бани. Дед к тому времени куда-то ушел. Я вспомнил про печь, сбегал, подкинул пару полешек в топку, присел и глянул на джигита.
— Слушай внимательно, Аслан, — сказал я. — И сперва не перебивай. Чтобы ты все понял, придется издалека начать.
Он кивнул, заметно подобравшись.
— Добре. Говори, Гриша.
Я помолчал секунду.
— Ты помнишь, что баба Поля в Наурской тебе про род сказала? Про Сомовых, про то, что ты продолжателем рода по праву стать можешь. Ты ведь, считай, по крови на четверть Сомов. Из песни слов не выкинешь.
— Помню, — ответил он уже серьезно. — Как такое забудешь?
— А мне она тогда не только это рассказала. Еще кое-что передала. И вот это уже касается не только тебя, но и меня, и даже сам не знаю кого еще. Так вот выходит.
Он нахмурился, но промолчал.
— Мой далекий пращур, Алексей Прохоров, что погиб сто пятьдесят лет назад под Полтавой, когда Петр Алексеевич шведа воевал, был знатным мастером обоерукого боя на шашках. И были у него выученики, аж целый отряд. По слухам, страху они нагоняли не только на шведа, а много, где успели засветиться. Воевали не числом, а умением. После гибели своего командира, то бишь Алексея Прохорова, разошлись те выученики по разным весям.
Я вздохнул и продолжил:
— Сколько их было, мне не известно. По крайней мере, пока. Но были все они, кажись, казаками. Вот и осели в основном на разных окраинах Родины нашей необъятной. Кто-то здесь, на Кавказе, кто-то на Дону, может, и на Яик, или в Забайкалье с Дальним Востоком подался. О том пока лишь частичные, да и то обрывочные сведения.
Аслан слушал внимательно, ожидая продолжения.
— И выученикам своим Алексей Прохоров вручил по шашке не простой. На пяте у каждой был свой диковинный зверь. И у самого Алексея такая шашка тоже имелась. Вот, гляди.
С этими словами на столе появилась одна из двух моих родовых шашек, та самая, которую дед мне вручил, когда я впервые в станице появился. Я слегка вытянул ее из ножен и повернул клинок так, чтобы Аслан четко разглядел сокола, выбитого на пяте.
— Сокол? — вопросительно сказал он, как раз повернувшись назад к перилам, на которые в эту самую минуту шумно приземлился Хан.
— Угу, именно так, Аслан.
— Хорошо, даже очень интересно. Но не пойму, к чему это ты?
— Ну ты неугомонный, Александр Сомов! Я ж русским языком сказал тебе обождать и выслушать внимательно. А ты все вперед гонишь! — улыбнулся я и тут же продолжил.
— Так вот, в этой шашке сила заложена, покуда мне до конца неведомая. Но когда я ее в руке держу, у меня словно мастерства на голову прибавляется.
Аслан очень серьезно глянул на меня:
— Феофанович в курсе?
— Угу. И скажу больше: у него такая же
