по спине.
— Ладно тебе. Я и не сомневался. Просто самому время было нужно, чтобы все как следует обдумать.
Раздался приближающийся шум, гиканье, хохот, топот, и уже скоро в калитку стали влетать мои казачата-сироты. По их лицам и высунутым наружу языкам я понял, что Михалыч сегодня погонял их знатно. Видимо, одной теорией он не ограничился. И показал, так сказать, где раки зимуют.
— Гриша, спаси! — на полусогнутых ногах подошел ко мне Васятка, картинно кривляясь, в конце приложил пятерню ко лбу и очень артистично завалился на землю.
Если не знать, что он играет, можно было бы и вправду подумать, что отряд потерял бойца. А он, чертяка, пока шел, еще и по сторонам зыркал, выбирая траву погуще да помягче. Вот как выбрал, так сразу и рухнул.
— Отряд, построиться! — гаркнул голос Березина, отчего у Васятки даже ноги, лежавшие на траве, дернулись сами собой.
Аслан, глядя, как мальчишки начинают строиться в ряд, расплылся в улыбке, явно уже предвкушая дальнейшие события.
— Отряд, слухай мою команду! — продекламировал Михалыч командным голосом, сразу перевел взгляд на меня и одним глазом справился, поспела ли баня.
Получив от меня утвердительный кивок, он продолжил:
— В баню, шагом марш! — а затем добавил: — Васятка, а ты портки снять не забудь, а то сопреешь. Где же я еще такого балагура-то найду?
И наш двор тут же наполнился гоготом казачат.
Я лишь улыбнулся, ведь это были мои молодцы, мои казачата.
Глава 12
Добрая справа
Вернулся с тренировки выжатый, как тряпка. Мало-помалу жизнь входила в размеренную колею. Кажется, совсем недавно мы взяли в сиротскую команду Леньку, а теперь он уже на глазах подтягивался к уровню остальных. До хорошей формы ему, конечно, было еще далеко, но по сравнению с тем, что было, — небо и земля.
Яков Михайлович за пластунскую науку взялся всерьез. Еще зимой обещал, что как только распогодится, начнет гонять меня по-взрослому. Обещание свое матерый пластун не забыл, только теперь доставалось не мне одному, а всей нашей ватаге: Семке, Дане, Леньке, Васятке, Гришате, ну и мне, само собой. Гонял он нас без всякой скидки на возраст.
Учил бесшумно передвигаться и ползком, и шагом. То велел одним прятаться, а другим искать. То заставлял часами сидеть без движения. Отрабатывали взятие языка, бесшумное снятие караула и еще много такого, что со стороны сразу и не поймешь, пока сам не попробуешь.
Много времени уделяли метанию ножей. Я, кстати, каждому по три штуки заказал у Соколова, и тот управился на удивление быстро. Во дворе на базе поставили мишень, и для парней это стало не только тренировкой, но и развлечением на редкие свободные минуты. Повадились играть в ножички на щелбаны. Ну да дети еще, пущай развлекаются, коли это на пользу делу.
До сих пор помню, как мы всей ватагой ржали, когда длинный Ленька полз по-пластунски, а Михалыч вицей охаживал его по заднице всякий раз, как тот слишком высоко ее от земли отрывал. В итоге Леонид так увлекся, что не заметил впереди яму с болотной водой и юркнул в нее чуть не с головой. Вытащили, конечно. Потом в бане отмыли. Пацан сперва надулся, но быстро понял, что в общем веселье проще участвовать, чем корчить обиженного.
Мне, надо сказать, тоже от Михалыча прилетало регулярно. Подготовка у меня, конечно, была на голову выше ребят, но я и сам прекрасно понимал: учиться мне еще и учиться. И конца этому процессу пока не видать. Зато парни видели, что я пашу наравне с ними, не отлыниваю и поблажек себе не ищу. А это команду сплачивает лучше любых лозунгов.
Они меня, безусловно, считали старшим и слушали внимательно, но без подобострастия. И это мне нравилось.
— Ты, Гриша, не гляди, что шустрее прочих, — буркнул мне как-то Яков Михайлович. — В бою всякое бывает. А в нашем деле и подавно. Расслабляться тебе совсем не след. Вижу, стараешься, да еще и казачат своих тянешь, вот так и продолжай.
А потом, помолчав, добавил:
— Нам иной раз на брюхе за день по нескольку верст ползти приходится. А начальство любит посылать туда, откуда и вернуться-то не каждому дано. Потому среди нас отпетых и хватает.
Он, по сути, давал нам науку выживания. Учил вещам, которые поначалу казались странными, а потом вдруг становились нужными навыками. Как лечь так, чтобы издали тебя за кочку приняли. Как головы не поднимать, но видеть все, что вокруг творится. Как смотреть на человека, чтобы он сам внимания на себе не почуял.
Вот это последнее Яков Михайлович вбивал особенно упорно. Даже показывал на практике, что прямой взгляд многие чувствуют шкурой. Значит, и смотреть надо не в упор, а будто сквозь человека, или на что-то рядом, все равно держа его в поле зрения.
Моим казачатам тяжелее всего давались усидчивость, долгое ожидание и тишина. Словно у них внутри кто-то пружину завел. Им бы все бежать, рубить, стрелять, хватать. А пластунская наука про другое. Она про то, как пролезть там, где никто не пройдет. Ударить тогда, когда никто не ждет. И не пошевелиться, даже если у тебя на носу пчела села.
Вот тут-то и стало видно, кто чего стоит.
Семка, к примеру, оказался спокойным и уравновешенным. Несмотря на свои четырнадцать лет, лишней суеты в нем не было. Лежать в секрете мог долго, не шелохнувшись, и обстановку при этом контролировал хорошо.
Младший брат его, Данила, наоборот, вышел погорячее. Ему больше нравилось быстро входить в дело и решать вопрос с наскока. Но из винтовки он показывал результаты отличные. И, что важно, тоже умел лежать часами, не дергаясь, если понимал, зачем это нужно.
Ленька сперва на фоне остальных смотрелся нескладно. Длинные руки, длинные ноги, будто жердь в черкеску одели. Но с каждым днем втягивался в дело. То, что поначалу мешало, стало помогать. Где другому приходилось в канаву сползать, там он ее перескакивал. Где кто-то в подъем уже выдыхался, Ленька пер, как резвый ишак на своих ходулях.
Гришата был тяжел, но упрям. Если уж вцепится, то не отпустит. Хватка у него такая, что и впрямь с бульдожьей сравнить можно. Бегал он пока грузновато, ползал тоже так, что иной раз весь бурьян ходуном ходил. Но в скрытности заметно прибавлял, и Михалыч это видел. А вот по силе он, пожалуй, был первым из всех.
