подбирать в первую очередь.
Пока мы шли к припаркованной в подземном гараже машине, у которой снова стоял Сергей, я успел перечислить все случаи, с которыми пришлось работать. Ничего действительно серьёзного там не было, и самым впечатляющим был, пожалуй, глаз Инны Никитиной. Но Метёлкин никак не прокомментировал мой отчёт, молча сел на заднее сидение.
— Утро, ваше благородие, — поприветствовал меня водитель. — Слышали уже про Егорова?
— Да, только что узнал, — подтвердил я, прежде чем поздороваться с Сергеем за руку. — Доброе утро.
Тот покачал головой, выражая своё отношение к ситуации, и открыл мне дверцу. Опустившись на сидение рядом с Всеволодом Серафимовичем, я дождался, когда автомобиль начнёт движение, и всё же решил уточнить у своего куратора:
— И как часто в корпусе так кончают целители? — внимательно глядя на мужчину, спросил я.
Метёлкин пожал плечами.
— Тут совершенно нечему удивляться, Иван Владимирович, — заговорил он. — По статистике в Москве каждый год происходит больше десяти тысяч ограблений. И оказаться жертвой может любой житель столицы. Вы — не исключение, если имеете дурную привычку ходить пешком.
Я покачал головой, но развивать тему не стал.
Как-то всё это выглядело насквозь подозрительно. Сначала Александр Тимофеевич назначается моим старшим коллегой, опаздывает к Железняку и крайне удивляется, что я того исцеляю. Я ведь не забыл, как Егоров испугался, тогда мне показалось, что всё дело в том, что я мог наделать ошибок и убить пациента, за которого ответственность нёс Александр Тимофеевич.
Но если предположить, что мой куратор прекрасно знал, чего на самом деле стоит бояться — исцеления… Вот не верю до сих пор, что нельзя было никак Железняка на ноги поставить за полгода. У Ларионова руки не доходят? Один приказ — и десяток нулевых целителей под руководством одного старшего ученика ставит пациента на ноги.
Вывод неприятный, но очевидный — никто и не собирался Железняка всерьёз лечить. А вот заставлять учеников проходить через него, чтобы учились соизмерять свои возможности и понимали, что не всё им по плечу — очень даже полезно. Эдакий живой манекен для отработки приёмов.
Но Железняк был живым человеком, и вряд ли просто так кто-то разрешил устраивать из него тренировочный снаряд. В общем, мутная история, в которую я оказался втянут. И скоропостижная смерть Егорова всё только ещё больше подсвечивает. Кому мешал Александр Тимофеевич? Он банально ничего не видел и не знал, а значит, и рассказать никому бы ничего не смог.
— Перестань думать о мёртвых, — вклинился в мои размышления Метёлкин. — Наше дело — те, кто ещё жив. Трупам уже всё равно, что с ними происходит, смерть наступила, и на этом всё. Так что настраивайся, Корсаков, у нас сегодня будет много интересных случаев. И, кстати, я читал вчерашние твои отчёты, ты любишь у нас выкладываться до донышка, чтобы пациент мгновенно выздоровел. Так делать нельзя, потому сегодня ты будешь отрабатывать дозирование собственной силы.
— Звучит как-то не очень вдохновляюще, — ответил я. — Объясните, Всеволод Серафимович, почему не исцелять пациентов до конца?
Куратор не стал отмахиваться от моего вопроса, а лишь удобнее расположился на сидении.
— Конкретно сейчас ты будешь останавливаться, а я — завершать твою работу, — пояснил он. — Так что по этому поводу можешь не переживать, люди получат полноценную помощь. Я надеюсь, зачем повышать степень контроля, тебе объяснять всё-таки не надо, и я правильно понял твой вопрос.
— Правильно, — кивнул я. — Благодарю, Всеволод Серафимович.
Сегодня мы тоже должны были кружить за МКАДом, но теперь исключительно по маленьким клиникам и госпиталям. В списках пациентов значились представители обоих полов и всех возрастов. На финал Метёлкин для меня приготовил младенца четырёх дней от роду.
Издевательство такое утончённое, что ли? Впрочем, раз мой куратор отвечает на вопросы, почему бы и не спросить напрямую?
— Я второй день буду завершать на ребёнке, — произнёс я. — В этом тоже есть некий скрытый от меня смысл?
Метёлкин заглянул в свой планшет, где была копия моего расписания. Несколько секунд он рассматривал карточку последнего пациента, что-то прикидывая в уме. Наконец, вздохнул.
— А это, Иван Владимирович, ещё одна особенность службы в нашем корпусе, — произнёс он. — Как видите, диагноз поставлен, лечение назначено. Ребёнка защищает иммунитет матери, она привита. Посопливил бы, и всё на том. Но вот этот мальчик — сын одного из меценатов, поддерживающих корпус. Так что такими пациентами пренебрегать не стоит. И я уверен, без самого Ильи Григорьевича тут не обошлось. Подозреваю, Ларионов таким образом перед тобой за назначение в кураторы Егорова извиняется.
Мы уже ехали к первому госпиталю, протискиваясь между припаркованными по обеим сторонам дороги автомобилями. Навигатор утверждал, что остался последний километр. Так что следовало действительно собраться.
Я прикрыл глаза, настраиваясь на рабочий режим. И тут же распахнул, услышав хруст лобового стекла. В его центре появилась дырка от пули, рядом со мной замер Метёлкин, разглядывая место попадания. Сергей за рулём с матом пытался свернуть в сторону, но мы оказались зажаты чужими машинами.
А в следующую секунду по нам забила автоматная очередь.
Глава 18
— Вниз! — крикнул Сергей, ныряя под руль.
Метёлкин не последовал совету, а, наоборот, открыл дверь и с самым суровым видом полез наружу. Надеялся, что от вида его униформы у нападавших проснётся совесть, и они сдадутся или хотя бы убегут?
Я вышел одновременно с куратором, но в отличие от старшего целителя у меня в руке был пистолет. Ствол оказался на улице прежде меня. Дар пульсировал в груди, нащупывая цели, но они не были такими дураками и держались на дистанции.
— Остановитесь! — приказным тоном выкрикнул Всеволод Серафимович. — Корпус целителей!
Три пули прошили его от плеча до бедра, и Метёлкин съехал по боку автомобиля. А я открыл огонь, увидев, наконец, откуда по нам стреляют. Торчащая между припаркованных машин голова в балаклаве отдёрнулась, из затылка брызнуло на заднее стекло ближайшего автомобиля.
Я не стал высовываться, спрятался за машиной, дожидаясь, пока над головой перестанут свистеть пули. Что Метёлкин жив, я чувствовал прекрасно, Сергей тоже был в порядке. Нам и продержаться-то нужно всего пару минут — полиция не сможет игнорировать перестрелку.
— Вы окружены! Сложить оружие! — внезапно раздался рёв из громкоговорителя.
Со всех сторон, как из воздуха, возникли бойцы в полной экипировке. Огромные гербы на плечах, но главное — белая надпись по спинам и груди гвардейцев. Вооружённые до зубов охранители Лопухиных открыли огонь на подавление, загнав нападавших в угол.
Завыли сиренами прострелянные машины — технику никто не жалел, лупили насквозь. Так что к
