сам с собой, глядишь, и слад найдешь. Но при выкупе тебе торговаться положено, деньгу держать наготове, чтоб позору не вышло.
Я покосился на него.
— Выходит, я не дружко, а кошелек в сапогах.
— Если б только это, — дед даже усмехнулся в усы. — Еще ты и язык жениха, и глаза его, и руки, коли потребуется.
Он раскурил трубку, выпустил дым и продолжил уже обстоятельнее:
— Когда за невестой поедете, ты впереди смотри, чтобы поезд не растянулся, чтобы кто сдуру не упился раньше времени, чтобы лошадей гости не перепутали, чтобы у чужих ворот не сцепились. Коли уж кулаками махать, то на нашем базу. Подружки невестины тебе дорогу загородят, начнут кочевряжиться, цену ломить. Тут уж ты говори, шути, торгуйся. Где, словом, возьмешь, где и серебром придется.
Я почесал затылок.
— Весело.
— А ты как хотел? — хмыкнул дед. — Дальше больше. В церкви венец над Сашкиной головой держать, конечно, тебе. Руки затекут… а они затекут, мое слово помяни, по себе знаю. Бывал по молодости дружкой, так к концу службы семь потов сошло. На пиру рядом сядешь, за порядком смотри. Кому чарку подать, кого унять, когда молодых поддевать начнут, и это тоже твоя забота. И не просто брехать надобно, а с умом, чтобы развеселить, да никого не обидеть.
— То есть еще и балагуром быть придется?
— Дружкой, дурень, — поправил дед. — Такого балагуром никто не назовет. А чтобы весело было, люди смеялись да радовались за молодых, а не до драки доходило, — это уже твоя забота.
«Тамада, твою дивизию», — подумал я.
— Уснул, чай, Гриня! — ткнул меня дед. И как всегда своим стариковским прохоровским тычком, от которого потом вдохнуть непросто.
— Ну, деда, опять? — прохрипел я.
Выходило, определили меня не в почетные свидетели, а на целую отдельную повинность. И ведь не отвертишься. Сам бы на месте Аслана другого дружки не взял: кто у него ближе и роднее меня здесь?
Дед будто мои мысли прочитал.
— Плохой дружко, Гриша, и примета дурная. На это у нас люди глядят. Коли он, мямля, дурак или пьяница, то потом годами помнят. Мол, с самой свадьбы все криво пошло. А потому дружко бери такого, чтоб за своего стоял крепко, обычаи знал и не робел.
Он помолчал, потом ткнул в меня чубуком.
— А ты у Сашки тут первый человек. И язык у тебя живой. Когда надо насмешишь, и осадишь. Так что не кривись, справишься.
Я глянул на него и невольно улыбнулся шире.
— Слушаю тебя и понимаю, дедушка: свадьба — это не гулянка, а целая военная операция.
— А ты думал, — довольно хмыкнул он. — Только тут вместо пальбы песни, вместо крови ленты красные, а вместо злых абреков — жених да невеста.
На этом месте я все же расхохотался. Дед тоже заулыбался, хоть и пытался держать серьезный вид.
— Смейся, смейся, — проворчал он. — Завтра с утра не до смеха будет. Но главное ты понял: за Сашкой гляди, на людей смотри. Молодых от дурного слова и косого глаза прикрывай. И помни: когда жениха дразнят, дружко молчать не должен.
— Да понял я, — кивнул ему. — Не подведу.
— Вот и добре.
Он затянулся еще раз и уже спокойнее добавил:
— А Сашке с тобой повезло. И тебе с ним тоже. Держитесь друг друга, Гришка.
Слова деда задели во мне что-то важное. Я вздохнул и отвел взгляд на дом, где шум и гам подготовительного процесса не стихал, а, казалось, только набирал силу.
К вечеру наш двор напоминал небольшой военный лагерь.
Под навесом тянули столы и широкие лавки. У стены громоздились кадушки, корзины и мешки неведомо с чем. Возле летней печи хлопотали бабы, вытаскивая противни. Оттуда тянуло хлебом, печеным мясом, луком, тестом и чем-то сладким, медовым.
Отдельно Пелагея Ильинична следила за караваем. Его, по старому обычаю, сажали в печь не абы кто, а муж с женой, живущие ладно. Подносили к устью трижды, и каждый раз те, переглянувшись, целовались под смешки баб. А в сам каравай затем втыкали две ровные восковые свечки, на жениха и невесту.
У ворот то и дело кто-то появлялся. Один принес еще посуду. Другой приволок связку хвороста. Третий сунулся с советом и был немедленно послан Пелагеей Ильиничной в очень правильное место, находящееся чуть пониже спины.
Она и Татьяна Дмитриевна в тот вечер правили всем этим бедламом так уверенно, будто не свадьбу собирали, а целый полк в поход снабжали.
Дашка с Настей крутились без продыху: то воду несли, то полотенца, то к Аленке в дом, то обратно. Машка мелькала везде сразу, как маленький ураган в юбке, но всегда при деле. То к стряпне сунется, то к лошадям, то в горницу, где невесту готовили.
К вечеру девки у нашего дома не просто суетились, а справляли свое бабье дело: дошивали платки, перевязывали подарки для жениха и его родни. Потом Дашка с Настей и еще две соседки понесли это добро к Аслану не прямо, а кружным путем, как водится. Вернулись довольные: женихова сторона в лице Каратаевых видать отдарилась честь по чести.
Дед сидел в стороне, на своем любимом месте, курил мягкий табачок, что я ему в достатке привез из закромов Лианозова, и смотрел на эту круговерть словно немного свысока.
Человек жизнь повидал, навоевался, наработался, детей поднял. Прошлым летом страшную потерю пережил. А теперь, кажись, сама жизнь дала ему новый виток.
Мы же увели жениха на нашу базу, где нынче женского полу не наблюдалось. Пьянки никакой не было. Разве что Сидор приволок небольшой бочонок холодного легкого пива. Но и своим хлопцам, и себе я отмерил по полкружки, чтобы исключительно попробовать. Потом перешли на отличный узвар. Еще пришли Проша Бурсак, Березин Яков, Мирон-плотник да новые сослуживцы Аслана, ну и конечно же родственники из Наурской, дядька Каратаевы Иван Матвеевич и брать двоюродный Егор.
Аслан сидел среди нас вроде бы спокойно, но все равно видно было, что переживает.
Семен это тоже заметил и тут же начал:
— Ну что, Саша, не поздно еще одуматься. С утра скажем, мол, жених за кордон срочно выбыл.
Аслан только усмехнулся, но уши у него слегка покраснели.
— Поздно, Сема, поздно. Да и родня невесты такого не поймет. — улыбнулся я.
Все дружно захохотали.
Яков тут же подхватил:
—
