аналоем и глядел так, словно его в пропасть толкнуть хотят. Даже кадык ходил ходуном, и руки заметно подрагивали. Серьезно относился мой побратим к этому таинству, что уж тут говорить.
Я взял поданный мне венец.
Первые минуты держался бодро, а потом дедовы слова вспомнились. Руки и правда начали затекать. Еще бы. Постой-ка так, не шелохнувшись, когда в церкви душно, голова кругом идет, а на тебя еще со всех сторон смотрят.
И вдруг поймал себя на одной мысли. Сколько всего может уместиться в одном-единственном году. Ведь в прошлом мае это был магометанин Аслан Муратов, живший в горном ауле, а теперь Александр Сомов, продолжатель старого казачьего рода. И семья у него уже другая. Мы теперь его семья…
Когда все кончилось и молодые обернулись к людям уже венчанными, снаружи опять грянули выстрелы.
А я наконец опустил руку и понял, что кисти почти не чувствую. Повернул голову и увидел нарядного деда.
— Ну что, внучек, — улыбнулся он. — Все как говорил?
— Угу, деда. Дело не из легких.
— Держись, Гришенька, и спасибо тебе, — подошла и погладила меня по плечу баба Поля.
Обратно шли шумною гурьбою. Женщины несли узлы, подушки, перину. Кто-то тряс над головой полотенцем, кто-то пел. У ворот наши казаки, сопровождавшие процессию верхом, устроили скачку до крайних верб и обратно. Любо было глядеть на эту удаль.
После скачки кто-то из молодых затеял шуточную борьбу.
Все бы ничего, да два подвыпивших станичника чуть не сцепились уже всерьез: один другого локтем боднул сильнее, чем следовало. Пришлось вмешаться. Мне помогли Михалыч и Трофим Бурсак. Березин одного за плечо оттянул, второго Трофим, словом, осадил, а потом еще и чарки у обоих отобрали.
— Вам, орлы, — сказал я, — не на свадьбе драться надобно. После сенокоса на баз приходите, там потолкаетесь вдоволь.
Народ вокруг захохотал, и замятня сама собой рассосалась.
У самого крыльца молодых встретили Иван Матвеевич и баба Поля хлебом-солью. Они сперва поцеловали каравай, а потом прошли под ним, и тут на них сверху посыпалось все разом: хмель, медяки, орехи, конфеты. Мелкотня с визгом кинулась собирать добро прямо из-под ног, и Машка, кажется, первой ухватила сразу и монету, а Ванюша и вовсе карманы полные набил всем подряд.
Гости начали занимать места за столами. Во дворе народу было набито столько, что яблоку упасть негде. Пахло жареной птицей, бараниной, свежим хлебом, медом, луком, хреном, вином и потом, короче всем и сразу. Все это смешалось в тот самый свадебный дух, который ни с чем не спутаешь.
Молодых посадили во главе. Я рядом, как и полагалось. Тут же дедушка, Машенька, баба Поля и Иван Матвеевич с Егором.
Алена сидела, выпрямив спину. Сегодня она была особенно хороша, хоть усталость уже и проступала. Аслан, наоборот, после венчания немного отошел, но говорил все равно мало. Да ему и не надо было. Здесь я за него языком работал, как дед и предсказывал. Чую, после такого дня неделю молчать буду.
Семен сел степенно, будто ему не четырнадцать, а все двадцать. Рядом с ним уселись и остальные мои казачата. Я поглядывал на них, но вели они себя достойно. За свою сиротскую команду сегодня, к счастью, краснеть не пришлось.
Разве что Гришата ел так, будто его с утра не кормили и с завтрашнего дня кормить тоже не собирались. Сперва хотел одернуть, потом махнул рукой. Пусть его. Малой еще, а свадьба на то и свадьба, чтобы пузо набить до отказа.
Ванюшка продержался за столом недолго.
Сначала честно сидел. Потом пропал вместе с Машкой, и через некоторое время со двора донесся дикий крик, хлопанье крыльев и злобное кукареканье.
Я выглянул и чуть не сложился пополам от смеха.
Наш Ванюшка с полотенцем в руке кружил по двору вокруг соседского петуха. Тот, красный, злой, как сам шайтан, наскакивал на него, взлетал, бил крыльями и норовил вцепиться в ногу. А Ванька отбивался от него так, будто на него абрек с кинжалом вышел. Машка же, правильно оценив обстановку, забралась на лестницу, прислоненную к сараю, и оттуда давала другу советы, еще и подхихикивала.
— Ты чего с птицей не поделил? — заорал я.
— Он, паразит, на Кузьку пошел! — крикнул Ванюшка. — Вот я ему сейчас покажу!
Петух, будто услышав это, опять кинулся вперед. Пришлось помогать мальцу.
Гулянка тем временем продолжалась. Как гости утолили первый голод, пошли застольные песни, многие выходили танцевать. Мне приходилось отбивать нападки на Сашку с Аленкой и краем глаза еще за порядком следить, особенно когда начиналась оглушительная стрельба в воздух.
И тут углядел, как за столом поднялся урядник Михайлов. Был он из тех людей, которым и трезвому-то слово сложить не всегда легко, а уж после чарки и подавно. Щеки раскраснелись, глаза добрые, слегка мутноватые. Встал, качнулся, оперся ладонью о стол и поднял чарку так, будто собирался говорить длинную речь.
— Ну… это… братцы… — начал он. — За… стало быть… чтоб, значит, как у добрых людей… и чтобы… энто… царю во славу, молодым в радость, а ежели кто противу… так мы… того… не позволим…
Он замолчал, нахмурился и, кажется, сам потерял мысль, которую хотел донести.
Все за столом почтительно ждали.
Михайлов собрался с силами и закончил:
— Ну, за них… и за это… которое… в общем… любо!
Первым заржал Иван Матвеевич, за ним и остальные. А потом все, как по команде, вскинули чарки и заорали:
— Любо, братцы!
Даже урядник просиял, будто именно этого и ждал.
Дальше пошло уже по накатанной.
Старики травили байки. Девки поддевали молодых неженатых парней. Кто-то просил песню. Сидор с гармонью разошелся так, что его едва удалось усадить обратно, когда он уже собрался плясать вместе с инструментом.
Пелагея Ильинична с девчатами расстарались и приготовили риски, кажись больше пяти десятков. Это довольно длинные веточки, обвитые тестом и запечённая затем в печи. Каждая украшена цветами, ленточками и калиной, а большинство было подписано для кого ее приготовили. Все гулянье они стояли на столе, и вот теперь мы с девчатами стали их раздавать гостям. Перед женихом с невестой тоже поставили двойную, особую.
Я продолжал отбивать шутки и нападки, то одного подзывал, то другого унимал. Молодым дарили подарки.
Потом мне вручили каравай и нож, и отвертеться было нельзя. Я резал его сперва родне жениха Каратаевым, потом невестиной стороне, то бишь дедушке, Маше и себе кусочек. Дальше остальным,
