узнаваемые.
Внутри нарастала тревога. Я отстал всего минут на пятнадцать в условном графике, не больше. Вот только для испуганных, измотанных детей в ночном лесу это вечность. Они могли в панике свернуть с тропы, уйти в бурелом и сгинуть. В такой густой тьме легко разминуться на расстоянии вытянутой руки. Оставалось только молиться, чтобы они запомнили мой приказ: держаться ложбины и идти к ручью. Ну и чтобы разобрались в часах, что снял Мартын с руки одного из немцев.
Скоро я понял, что никто за мной не идет. Нашел высокую сосну и удивительно ловко, как если бы мой реципиент часто лазил по деревьям, вскарабкался почти на вершину. А может и лазил?
Жаль, что у немцев не было бинокля. Хотя… тут разглядеть можно только с прибором ночного видения. Поэтому больше слушал.
Неподалеку похоже шастала лесная коза, да может и не одна. Именно это меня успокоило. Животные наверняка почуяли бы немца и сбежали подальше. Значит, ушли.
Я слез с дерева и двинулся на восток, где должны быть мои спутники. Каждые десять минут я замирал и прислушивался. Но ни шороха, ни детского шепота. Лишь ветер скрипел верхушками сосен, да сердце гулко стучало в висках.
Черт. А если они заблудились?
Ночь потихоньку сдавала позиции. Небо на востоке из черного стало серым, обнажая силуэты деревьев в предрассветной дымке. Силы были на исходе. Тело гудело от напряжения, во рту пересохло так. Вся вода и еда ушли вперед с ребятами. Спасала только мысль, что ручей уже близко.
Беготня по лесу далась этому телу нелегко. Пришлось сделать привал. Но зато я теперь я был уверен, что отвел преследование от детей. И наследил так, что даже не умеющий читать следы определит направление. Да еще натягивал немецкие сапоги, оказавшиеся, к удивлению, мне в пору. Так что следы мои четкие, не ошибутся.
А теперь найти бы детей.
Полярная звезда, расположение муравейников, мох на деревьях… Все это в купе давало понимание, куда идти даже в ночной тьме. Уж север-юг определить в лесу не мудрено.
Воздух стал влажным, а сквозь деревья пробилось тихое журчание воды. В этих лесах в общем-то много ключей, ручьев. Но и болот.
Я ускорил шаг, пробираясь сквозь густой подлесок. Вдруг буквально из-под моих сапог, отчаянно хлопая крыльями, вырвалась крупная буровато-рябая птица. Тетерка! Она низко пролетела между стволами и скрылась в зарослях.
Сердце радостно екнуло. А ведь сейчас весна, а значит время кладки.
Тетеревиные никогда не вьют гнезд на деревьях, они прячут их на земле. Спасибо за это знание деду. Вот где был охотник, хотя больше теоретик, ибо все эти правила на добычу зверя дед презирал, но и закон не нарушал. Может его наука еще пригодится.
Я остановился и внимательно осмотрел землю у корней старой, поваленной ветром сосны, откуда только что вспорхнула птица. Так и есть. Под надежным прикрытием коряги и густого лапника пряталось небольшое углубление в почве, заботливо выстланное сухой травой, мхом и пухом. Внутри тесно прижались друг к другу восемь гладких, бледно-охристых яиц, усыпанных коричневыми крапинками. Размером яйца чуть мельче куриных.
Желудок немедленно отозвался голодным спазмом. В весеннем лесу такая находка, считай, царский подарок. Хотя есть такая неприятная зараза под названием сальмонелла, которая заставила сомневаться. Да, опасность остаток пути провести ныряя каждые пять минут в кусты, несомненно была. Но я постараюсь ее минимизировать.
Я опустился на колени и осторожно взял яйцо. Скорлупа еще хранила тепло птичьего тела. Разводить костер ради яичницы времени не было, да и дым привлечет ненужное внимание. Поэтому я сперва максимально, как только мог, вычистил яйца, а после достал нож и аккуратно пробил кончиком лезвия две крошечные дырочки на противоположных концах скорлупы Это надо чтобы выходил воздух.
Но пить его я не торопился. Лучше не касаться губами скорлупы. Заразы какой мне для полного счастья не хватало. Так что расчистил скорлупу и, запрокинув голову, с наслаждением вылил содержимое в рот.
Густой, сытный желток скользнул в горло. Вкус был немного терпким, но сейчас казался пищей богов. Быстро выпив таким же способом еще пару штук, чтобы сбить острую резь в животе, я почувствовал, как по телу разливается долгожданная энергия.
Оставшиеся пять яиц я бережно переложил в импровизированный мешочек из чистого носового платка и спрятал в кожаный трофейный подсумок. Второй был у Мартына.
Яйца же можно запечь в горячей золе или сварить. Жить, в общем-то, можно.
В груди кольнуло секундное чувство вины. Жалко, конечно, разрушать чужую жизнь.
Но я посмотрел, в сторону, где меня ждали голодные, изможденные дети. Не сегодня, птичка. Сегодня мне жалко только своих.
А после я спустился к небольшому ручью, обходя болото. И так вдоль ручья и пошел, он как раз тянулся с севера.
Утреннее солнце уже пробивалось сквозь кроны, рассыпая по воде слепящие блики, журчал ручей. Откуда-то взялась мошкара и начала надоедать.
Я повернул вверх по течению, жадно вглядываясь вперед. И вдруг увидел. Вот она!
Выемка в крутом подмытом береге, надежно укрытая сверху нависшим козырьком тяжелой дерновины. Идеальное укрытие, считай, практически волчья нора. Если ребята не запаниковали и сделали всё, как я велел, они там.
Такой вывалень не заметить сложно. Вот только и для врага тоже он очень приметен. Но я был почти уверен, что мои дети, здесь.
Я ускорил шаг, почти переходя на бег.
И облегченно выдохнул, когда увидел щуплые фигурки, сбившиеся в тесную кучку в самой глубине выемки. Они жались друг к другу, видимо, от холода. Спали крепко, измотанно.
Я подошел ближе и замер. Мартын во сне издал глухой, сдавленный стон и инстинктивно подтянул правую ногу к животу. Я опустился на колени и мрачно уставился на его лодыжку. Дело, конечно, дрянь.
Сустав разнесло так, что он казался бесформенной колодой. Кожа посинела, налилась кровью и натянулась, как барабан. Судя по отеку либо вывих, либо разрыв связок. Оставалось надеяться, чтобы обошлось без перелома. Без фиксации он скоро вообще не сможет на нее наступить. Значит, до выхода нужно сделать шину.
Я оставил их спать. Отдых им нужен сейчас как воздух. Хотя после выскажу за то, что охранения не оставили или «сигнализацию». А то, получается приходи и бери тепленькими. С одной стороны немцы, это понятно. Но может ведь и зверь какой повадиться. Мало ли.
Однако, умилился я спящими соратниками. Стар видимо стал, совсем размяк. Потом, выложив яйца из подсумка в траву, бесшумно спустился к воде.
Сначала я долго и остервенело
