только воли у неё не было. Больную вдову держали на коротком поводке, и распоряжались её же деньгами другие руки.
— Теперь слушайте, — сказал я, закончив осмотр. — Первое и главное, что вам нужно усвоить: все мои прошлые указания продолжаем соблюдать. Теперь имеет смысл увидеться с вами уже через месяц. Пока что никаких втираний, никакой ртути. Продолжаем в том же духе. Питание оставляем прежнее. В баню раз в неделю, потеть, но без излишнего жару. Рот полоскать отваром шалфея всякий раз после еды, дёснам это на пользу. И гулять старайтесь. Хоть по саду, хоть по комнатам, но всякий день. Кровь застаиваться не должна.
— А… дальше? — тихо спросила она. — Дальше-то что со мной будет, Михаил Алексеевич?
Я помедлил. Про то, что сидело в ней глубже ртути, у меня уже припасён ход, но осуществлять его слишком рано.
— Дальше будем жить, — сказал я. — Отраву мы из вас почти выгнали. Окрепнете, и я сразу же возьмусь наносить финальные штрихи. Будет непросто, но прошу мне довериться. По итогу мы с вами из этой проблемы выкарабкаемся.
Она кивнула мне, поверив сразу и целиком. Я ещё в прошлый раз заметил, что она решилась слушаться меня. Хорошая пациентка, совершенно не сомневается в моих предписаниях. Возможно, потому, что я веду себя не так, как остальные.
Женщина достала из шкатулки приготовленный свёрток.
— Тут пятьдесят, как уговорено, — и добавила уже тише, с той самой виноватой ноткой: — Вы уж не обессудьте… Я бы…
— Полно, — сказал я. — Уговор есть уговор.
Нянька провожала меня через двор, и у самой калитки вдруг попросила задержаться. Оглянулась на дом, сунула руку под передник и вытащила второй свёрток, поувесистей первого.
— Возьмите, батюшка. Тут сто.
— Как это? И от кого же это?
— От того, кому барыня наша дорога, — старуха глядела на меня снизу вверх, не мигая и ничуть не смущаясь. — Имени сказать не велено. А велено сказать: лечите как лечите и ни на кого не оглядывайтесь. Деньги чистые, не сомневайтесь. Заметил человек, что благодаря вам впервые нашей госпоже лучше стало. Он следит за вами и не обидит. Главное, продолжайте в том же духе.
Я взвесил свёрток на ладони. Вот, стало быть, и второй. Тот, кто хочет ей жизни, существовал не только в моих догадках, у него были руки, деньги и осторожность. Отказываться я не стал. Изображать гордеца тут нет смысла. Деньги мне нужны.
— Передай, кому не велено называться, одно, — сказал я, пряча свёрток. — Лечу я не за его деньги. Лечить — моя привычка. Но за плату его я благодарен. И обязуюсь не подвести.
Старуха усмехнулась одними морщинами и заперла за мной калитку.
Пока меня везли в город, я считал.
Сорок семь с полтиной в шкатулке, полсотни от барыни да сто от безымянного. Почти двести. До двухсот тридцати трёх оставалась дыра в тридцать пять рублей, и на неё у меня времени крайне мало.
Впервые за месяц шпага перестала быть несбыточной. Теперь она была просто трудной. Но это уже серьёзный рывок вперёд!
Дела на этом не закончились. До сумерек мне надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человека, и я прибавил шагу, по старой уже привычке оглянувшись на углу. Хвоста за мной не было, или я его не видел.
Дорогу мне перегородила толпа. Ещё издали я услышал бабий вой, протяжный, в несколько глоток. Я понял, что там происходит, ещё прежде чем увидел. У съезжей избы строили рекрутскую партию. Десятка три парней с котомками, все со лбами, забритыми до синевы, жались друг к другу, как овцы в грозу. Возле голосили бабы, их оттаскивали, унтер с багровым лицом равнял строй.
Россия вовсю воюет с Наполеоном, рекрутские наборы сейчас и обязаны идти вовсю. Служат в это время по двадцать пять лет, так что на проводах по парням плачут, и сильно.
Сам процесс недаром зовут «забриванием лбов». Если медицинская комиссия признает годным, новобранцу начисто сбривают волосы на передней части головы. С такой прической далеко не сбежишь, поскольку любой патруль в радиусе тысячи верст сразу опознает беглого рекрута. Для общины и помещика это лучший способ избавиться от неугодных, а для простых мужиков… Что ж, для них это лотерея, где на кону стоит вся жизнь.
Обойти было негде, и я стал протискиваться краем. И тут в строю охнули. Крайний парень, белобрысый, совсем мальчишка, повалился лицом вперёд, в грязь, как подрубленный.
— Падучая! — ахнули в толпе. — Порченый солдат!
Падучей тут обычно называют эпилепсию. И относятся к ней очень двояко. Среди суеверных крестьян и мещан такого больного вполне могли счесть одержимым или окрестить дурачком.
Возле упавшего уже сидел на корточках дядька с сумкой, из партионных, тёр ему уши и кричал, чтоб несли ланцет, кровь отворить.
Тут уж я не удержался. Решил встрять.
— Отставить ланцет. Я лекарь, — присел, поднял парню веко, тронул запястье. Пульс частил, но шёл ровно. Лицо серое, губы белые, лоб в холодном поту. Никакая это не падучая. — Когда он ел последний раз?
— Так третий день крошки в рот не берёт! — протолкнулась сквозь толпу зарёванная мать. — Как забрили, так и окаменел…
Голод, страх да бессонная ночь. Тут кровь пускать уж точно нельзя. Добьют парня.
Я велел поднять ему ноги выше головы, расстегнуть ворот, а затем распорядился насчёт кваса и хлеба. Через пять минут парень сидел, привалившись к колесу, давился хлебом, и серость сходила с его лица. Мать выла теперь от облегчения.
— Благодарствуйте, ваше благородие, — пробурчал унтер-офицер, козырнув вполсилы. — А то списали б в порченые, волокиты не оберёшься.
— Рад был помочь, — коротко ответил я и выбрался из толпы.
Вчера я полдня учил Сергея, где прижимать жилу. А этих гонят в тот же кошмар голодными. И первое, что делает их лекарь — тянется за ланцетом. Проклятье…
Армия. Когда-нибудь я доберусь и до армии. Всему своё время. Мир не изменить за пару дней.
Сейчас нужно сосредоточиться на своих проблемах. И проблема моя — поиск Аркадия Венедиктовича Выжигина.
Искал я его до самого вечера. У Демута знакомый половой за двугривенный вспомнил, что господин Выжигин съехал с квартиры ещё летом, задолжав хозяйке за три месяца. Дворник с его прежнего двора, опершись на метлу, добавил, что барин тот пал ниже некуда и
